у добрался до дому и так перетрусился, что сразу же заболел на слаботы
желудка, а потом оказалось другое еще досаждение, что этот дурень Стецько
ничего не понял как следует, а начал всем рассказывать, будто кто только до
меня пойдет за кучера, то тому непременно быть подлюгой или идти в Сибирь. И
подумайте, никто из паробков не хочет идти до меня убирать кони и ездить, и
у меня некому ни чистить коней, ни кормить их, ни запрягать, и к довершению
всего вдруг в одну прекрасную ночь, когда мы с Христиной сами им решетами
овса наложили и конюшни заперли, - их всех четверых в той ночи и украли!..
Заметьте себе, я, той самый, що всiх конокрадов изводил, - вдруг сам
сел пешки!
XXI
Ужасная в душе моей возникла обида и озлобление! Где ж таки, помилуйте,
у самого станового коней свели! Что еще можно вздумать в мире сего
дерзновеннее! Последние времена пришли! Кони - четверка - семьсот рублей
стоили; да еще упряжка, а теперь дуй себе куда хочешь в погоню за ворами на
палочке верхом.
Но и то бы еще ничего, як бы дело шло по-старому и следствие бы мог
производить я сам по "Чину явления", но теперь это правили уже особливые
следователи, и той, которому это дело досталось, не хотел меня слушать,
чтобы арестовать зараз всех подозрительных людей. Так что я многих залучал
сам и приводил их в виде дознания к "Чину явления истины", но один из тех
злодiев еще пожаловался, и меня самого потребовали в суд!.. Как это вам
кажется? Меня же обворовали, - у меня, благородного человека, кони
покрадены, да и я же еще должен спешить поехать и оправдываться противо
простого конокрада! Все було на сей грiшной земли, всякое беззаконие, но
сего уже, кажется, никогда еще не було! А тут еще и ехать не с кем, и я,
даже не отдохнув порядком, помчался на вольнонаемных жидовских лошадях
балогулою, и собственно с тiм намерением, щобы там в городе себе и пару
коней купить.
Ну, а нервы мои, разумеется, были в страшнейшем разволнении, и я весь
этот новый суд и следствие ненавидел!.. Да и для чего, до правды, эти новые
суды сделаны? Все у нас прежде было не так: суд был письменный, и що там,
бывало, повытчики да секретари напишут, так то спокойно и исполняется:
виновный осенит себя крестным знамением да благолепно выпятит спину, а
другой раб бога вышнего вкатит ему, сколько указано, и все шло
преблагополучно, ну так нет же! - вдруг это все для чего-то отменили и
сделали такое егалите и братарните, что, - извольте вам, - всякий пройдисвiт
уже может говорить и обижаться! Это ж, ей-богу, удивительно! Быть на суде, и
то совестно! То судья говорит, то злодiй говорит, а то еще его заступщик.
Где ж тут мне всех их переговорить! Я пошел до старого приятеля Вековечкина
и говорю:
- Научите меня, многообожаемый Евграф Семенович, як я имею в сем
представлении суда говорить.
А он же, миляга, - дай бог ему долгого вiку, - хорошо посоветовал:
- Говори, - сказал, - как можно пышно, щоб вроде поэзии - и не спущай
суду форсу!
- Ну, так, мол, и буду.
И вот, как меня спросили: "Что вам известно?", я и начал:
- Мне, - говорю, - то известно, що все было тихо, и был день, и солнце
сияло на небе высоко-превысоко во весь день, пока я не спал. И все было так,
як я говорю, господа судьи. А как уже стал день приближаться к вечеру, то и
тогда еще солнце сияло, но уже неск
желудка, а потом оказалось другое еще досаждение, что этот дурень Стецько
ничего не понял как следует, а начал всем рассказывать, будто кто только до
меня пойдет за кучера, то тому непременно быть подлюгой или идти в Сибирь. И
подумайте, никто из паробков не хочет идти до меня убирать кони и ездить, и
у меня некому ни чистить коней, ни кормить их, ни запрягать, и к довершению
всего вдруг в одну прекрасную ночь, когда мы с Христиной сами им решетами
овса наложили и конюшни заперли, - их всех четверых в той ночи и украли!..
Заметьте себе, я, той самый, що всiх конокрадов изводил, - вдруг сам
сел пешки!
XXI
Ужасная в душе моей возникла обида и озлобление! Где ж таки, помилуйте,
у самого станового коней свели! Что еще можно вздумать в мире сего
дерзновеннее! Последние времена пришли! Кони - четверка - семьсот рублей
стоили; да еще упряжка, а теперь дуй себе куда хочешь в погоню за ворами на
палочке верхом.
Но и то бы еще ничего, як бы дело шло по-старому и следствие бы мог
производить я сам по "Чину явления", но теперь это правили уже особливые
следователи, и той, которому это дело досталось, не хотел меня слушать,
чтобы арестовать зараз всех подозрительных людей. Так что я многих залучал
сам и приводил их в виде дознания к "Чину явления истины", но один из тех
злодiев еще пожаловался, и меня самого потребовали в суд!.. Как это вам
кажется? Меня же обворовали, - у меня, благородного человека, кони
покрадены, да и я же еще должен спешить поехать и оправдываться противо
простого конокрада! Все було на сей грiшной земли, всякое беззаконие, но
сего уже, кажется, никогда еще не було! А тут еще и ехать не с кем, и я,
даже не отдохнув порядком, помчался на вольнонаемных жидовских лошадях
балогулою, и собственно с тiм намерением, щобы там в городе себе и пару
коней купить.
Ну, а нервы мои, разумеется, были в страшнейшем разволнении, и я весь
этот новый суд и следствие ненавидел!.. Да и для чего, до правды, эти новые
суды сделаны? Все у нас прежде было не так: суд был письменный, и що там,
бывало, повытчики да секретари напишут, так то спокойно и исполняется:
виновный осенит себя крестным знамением да благолепно выпятит спину, а
другой раб бога вышнего вкатит ему, сколько указано, и все шло
преблагополучно, ну так нет же! - вдруг это все для чего-то отменили и
сделали такое егалите и братарните, что, - извольте вам, - всякий пройдисвiт
уже может говорить и обижаться! Это ж, ей-богу, удивительно! Быть на суде, и
то совестно! То судья говорит, то злодiй говорит, а то еще его заступщик.
Где ж тут мне всех их переговорить! Я пошел до старого приятеля Вековечкина
и говорю:
- Научите меня, многообожаемый Евграф Семенович, як я имею в сем
представлении суда говорить.
А он же, миляга, - дай бог ему долгого вiку, - хорошо посоветовал:
- Говори, - сказал, - как можно пышно, щоб вроде поэзии - и не спущай
суду форсу!
- Ну, так, мол, и буду.
И вот, как меня спросили: "Что вам известно?", я и начал:
- Мне, - говорю, - то известно, що все было тихо, и был день, и солнце
сияло на небе высоко-превысоко во весь день, пока я не спал. И все было так,
як я говорю, господа судьи. А как уже стал день приближаться к вечеру, то и
тогда еще солнце сияло, но уже неск