ает с гордостию:
- Какое же вы имеете право сему не верить?
- А где же они? - говорю. - А для того, что их нет, так я и не верю.
- Как же вы это можете так говорить: разве начальство лжет?
Ось, як строго!
- Позвольте, позвольте, - отвечаю, - я начальство уважаю не меньше от
вас, а я потому говорю, что я потрясователей не видал.
- Так вы же и Китая и Америки не видали?
- И действительно не видал.
- И Петербурга, пожалуй, не видали?
- И Петербурга тоже не видал, и Москвы не видал, да что же из того
следует: какое сравнение?
- А такое сравнение, что вы же, я думаю, веруете и не сомневаетесь, что
есть на свете Китай, и Америка, и Москва с Петербургом.
- Позвольте-с! - отвечаю, - это совсем пребольшущая разница: из Китая
идет чай, и мы его пьем! Ось! А Америку открыл Христофор Колумб, которого
неблагодарные соотечественники оклеветали и заковали в цепи, и на это
картины есть, и это на театрах играют; а в Москве был Иоанн Грозный, который
и с вас, может быть, велел бы с живых кожу снять, а Петербург основал Петр
Великий, и там есть рыба ряпушка, о которой бессмертный Гоголь упоминает, а
потрясователи это что! Я их не вижу и даже знамения их пришествия не ощущаю.
Отец Назария так и вскинулся:
- Как это знамения не ощущаете? - Не ощущаю, ибо какое я здесь застал
самополнейшее невежество при моем рождении, - то оно то же самое и теперь
остается.
- А-а, - говорит, - вот вы на что ублажаете!
- Да, я утверждаю, что здесь и еще все в том, же самом мраке многие
предбудущие лета останется. А если сие не так, то, прошу вас, покажите же
мне знамения оных пришествия! А вот вы мне сего не покажете!
Я думал, что вот я очень хорошо схитрил; а он тихо показал мне перстом
на свой орден и говорит:
- Иного знамения не дастся вам! Но я ж его еще был хитрейший, ибо враз
же взял перекрестился и поцоловал его крест и говорю:
- А сему вот мое уважение и вера!
И вот тогда он, самолюбием и молодостию опьяненный, не проник того, что
я его испытую, а начал рассказывать, что потрясователей не сряду увидишь.
- А як же? - говорю, - скажите мне, пожалуйста, ибо я человек
прелюбопытнейший и все люблю знать. Он же отвечает:
- Появлению их предшествует молва!
- Позвольте! - я говорю, - какая молва; и что именно ею выражается?
- Выражается желательное намерение критиковать действия и судить об
оных соотношениях.
- Ну-с! А за сим?
- А за сим наступит все вредное, и тогда уже приходят те, враги рода
человеческого и потрясователи основ, - мужеский пол в шляпах земли
греческой, а женская плоть - стрижены и в темных окулярах, як лягушки.
- Да все же, - говорю, - помилуйте, что же таким людям у нас тут
делать? У нас же вблизи никаких образованных особ нет и нечего потрясовать!
А Назария уже очень хотел меня просвещать и говорит:
- Не уповайте так, ибо они проникают повсюду с целию внушать недоверие
к счастию и недовольство семейною жизнью, а похваляют бессребренность и
безбрачие, а потом вдруг уменьчтожат величину всех тех, на ком покоятся
государственные основы, и то все с тем, что после сами воссядут и будут
погублять души.
- Да, вот то-то, - говорю, - у нас ведь и нет тех, що представляют
собою основы!
- А вы и я! - говорит мне со строгостию отец Назария, - разве мы не
основы?
-
- Какое же вы имеете право сему не верить?
- А где же они? - говорю. - А для того, что их нет, так я и не верю.
- Как же вы это можете так говорить: разве начальство лжет?
Ось, як строго!
- Позвольте, позвольте, - отвечаю, - я начальство уважаю не меньше от
вас, а я потому говорю, что я потрясователей не видал.
- Так вы же и Китая и Америки не видали?
- И действительно не видал.
- И Петербурга, пожалуй, не видали?
- И Петербурга тоже не видал, и Москвы не видал, да что же из того
следует: какое сравнение?
- А такое сравнение, что вы же, я думаю, веруете и не сомневаетесь, что
есть на свете Китай, и Америка, и Москва с Петербургом.
- Позвольте-с! - отвечаю, - это совсем пребольшущая разница: из Китая
идет чай, и мы его пьем! Ось! А Америку открыл Христофор Колумб, которого
неблагодарные соотечественники оклеветали и заковали в цепи, и на это
картины есть, и это на театрах играют; а в Москве был Иоанн Грозный, который
и с вас, может быть, велел бы с живых кожу снять, а Петербург основал Петр
Великий, и там есть рыба ряпушка, о которой бессмертный Гоголь упоминает, а
потрясователи это что! Я их не вижу и даже знамения их пришествия не ощущаю.
Отец Назария так и вскинулся:
- Как это знамения не ощущаете? - Не ощущаю, ибо какое я здесь застал
самополнейшее невежество при моем рождении, - то оно то же самое и теперь
остается.
- А-а, - говорит, - вот вы на что ублажаете!
- Да, я утверждаю, что здесь и еще все в том, же самом мраке многие
предбудущие лета останется. А если сие не так, то, прошу вас, покажите же
мне знамения оных пришествия! А вот вы мне сего не покажете!
Я думал, что вот я очень хорошо схитрил; а он тихо показал мне перстом
на свой орден и говорит:
- Иного знамения не дастся вам! Но я ж его еще был хитрейший, ибо враз
же взял перекрестился и поцоловал его крест и говорю:
- А сему вот мое уважение и вера!
И вот тогда он, самолюбием и молодостию опьяненный, не проник того, что
я его испытую, а начал рассказывать, что потрясователей не сряду увидишь.
- А як же? - говорю, - скажите мне, пожалуйста, ибо я человек
прелюбопытнейший и все люблю знать. Он же отвечает:
- Появлению их предшествует молва!
- Позвольте! - я говорю, - какая молва; и что именно ею выражается?
- Выражается желательное намерение критиковать действия и судить об
оных соотношениях.
- Ну-с! А за сим?
- А за сим наступит все вредное, и тогда уже приходят те, враги рода
человеческого и потрясователи основ, - мужеский пол в шляпах земли
греческой, а женская плоть - стрижены и в темных окулярах, як лягушки.
- Да все же, - говорю, - помилуйте, что же таким людям у нас тут
делать? У нас же вблизи никаких образованных особ нет и нечего потрясовать!
А Назария уже очень хотел меня просвещать и говорит:
- Не уповайте так, ибо они проникают повсюду с целию внушать недоверие
к счастию и недовольство семейною жизнью, а похваляют бессребренность и
безбрачие, а потом вдруг уменьчтожат величину всех тех, на ком покоятся
государственные основы, и то все с тем, что после сами воссядут и будут
погублять души.
- Да, вот то-то, - говорю, - у нас ведь и нет тех, що представляют
собою основы!
- А вы и я! - говорит мне со строгостию отец Назария, - разве мы не
основы?
-