ромное доверие к практицизму архиерея и
непобедимейшей дерзости Вековечкина, да к тому же я не имел и иного
источника для юридического познания,, як сей "Чин". И узнал я "Чин явления"
так добре, як знал первее порядок поклонения и метания орлецов. Просто все,
знаете, не так, як у Цицерона иль бо у иньших римлян, да и куда нам и для
чего пыхтеть до тых римских язычников! А в "Чину" мне то показалось хорошо,
что на всякое, "коей-либо вещи лишение" по сему духовному правилу указано
"предлагать пред очеса ужасный страх и устроить вину богоухищренным
образом". А именно: как там все было просто и внятно сказано: надо привести
деликвента и поставить его у притолоки двери, - а потом встать и воздохнуть
о его злобе и нераскаянности и зачитать при нем вслух молитвы - сначала:
"Царю небесный и Трисвятое", а потом "Отче наш" да "Помилуй мя боже" и в сем
псалме на сильных местах несколько раз чувствительно повторить, вроде:
"научу беззаконные путем, и нечестивии обратятся". Или: "Боже, боже!
спасения моего!" Ух! якая это до сердца хапательная материя! А еще як я до
всего этого умел спущать интонацию, да, прочитывая чудные словеса, бывало,
воспущу иной глагол особливо от сердца, так, верите или нет, а, ей-богу,
иной деликвент опухает, миляга, слухает да вдруг заревет, или, аще
крепкостоятелен, то и тогда видимо, как он начинает изнуряться и, томлением,
томим, уже не знает, что ему делать, и шепотит: "Ой, уже кончайте от разу!"
А я это наблюду, да тогда начну еще в высший глас: "Глаголы моя внуши
господи, разумей звание мое"... (А он разумеет, будто это "звание мое"
сказано про то, що я называюся пристав!) "яко бог не хотяй беззакония ты
еси... Погубиши вся глаголящие лжу"... И тут опять на одном словеси трижды
по трижды: "Погуби вся глаголящие лжу, погуби! погуби! погуби!" "Гроб
отверст гортань их"... "Суди им и изриии я"... "К тебе воззову, да не
премолчиши, и процвете плоть моя"... (Я смолоду был в процветании румяный и
полный.) И оборочусь до злодия, да погляну на него гордым оком, да еще
скажу: "Процвете моя плоть, а нечестивый погибнет!" И вот уже от такого
обращения человек, хоть он будь и какой злодей крепкостоятельный, а он
испужается, и ужасом сотрясется, и готов, сказать: "виноват". А я тогда
сажусь, беру в руки гусиное перо и оное очищаю, а потом зачиниваю, а потом
пробую его на раскепку, а сам тихо рукою вывожу, а устами читаю:
- "Опробуемо пера и чорнила: що в йому за сила: перо пише, як муха
дыше". А ты, раб божий, имя рек, слухай: яко же божественное и священное
евангелие учит и заповедует нам, признавайся: завладев ты чужим конем или
волом, или увез сено столько и столько копен? Или отвечай: яко сие на тебя
клевещут, и забожись: "ни-ни, еже есть, не угнах "и коня, ни вола, ни раба
его". Ой, только ж памятуй, божий рабе, и блюди себе во явлении истины, а не
бреши, бо зде при нас есть и ангелы предстоящи невидимо, и они словеса твои
записуют, о них же и истязани будете во второе и страшное пришествие. И аще
дерзнешь неправду показати, то да трясенгася, яке-крiн на земли". Тут уж он,
миляга, и затрясется; а я ему подбавляю: "Да, да, да! И земля пожрет тебя,
яко Дафана и Авирона, и да восприемлеши проказу Гиезиеву и удааление
Иудино". И ух, посмотрели б вы, как они боялись сего Иудина удавления!
Проказа Гиезиева, знаете, еще, бывало,
непобедимейшей дерзости Вековечкина, да к тому же я не имел и иного
источника для юридического познания,, як сей "Чин". И узнал я "Чин явления"
так добре, як знал первее порядок поклонения и метания орлецов. Просто все,
знаете, не так, як у Цицерона иль бо у иньших римлян, да и куда нам и для
чего пыхтеть до тых римских язычников! А в "Чину" мне то показалось хорошо,
что на всякое, "коей-либо вещи лишение" по сему духовному правилу указано
"предлагать пред очеса ужасный страх и устроить вину богоухищренным
образом". А именно: как там все было просто и внятно сказано: надо привести
деликвента и поставить его у притолоки двери, - а потом встать и воздохнуть
о его злобе и нераскаянности и зачитать при нем вслух молитвы - сначала:
"Царю небесный и Трисвятое", а потом "Отче наш" да "Помилуй мя боже" и в сем
псалме на сильных местах несколько раз чувствительно повторить, вроде:
"научу беззаконные путем, и нечестивии обратятся". Или: "Боже, боже!
спасения моего!" Ух! якая это до сердца хапательная материя! А еще як я до
всего этого умел спущать интонацию, да, прочитывая чудные словеса, бывало,
воспущу иной глагол особливо от сердца, так, верите или нет, а, ей-богу,
иной деликвент опухает, миляга, слухает да вдруг заревет, или, аще
крепкостоятелен, то и тогда видимо, как он начинает изнуряться и, томлением,
томим, уже не знает, что ему делать, и шепотит: "Ой, уже кончайте от разу!"
А я это наблюду, да тогда начну еще в высший глас: "Глаголы моя внуши
господи, разумей звание мое"... (А он разумеет, будто это "звание мое"
сказано про то, що я называюся пристав!) "яко бог не хотяй беззакония ты
еси... Погубиши вся глаголящие лжу"... И тут опять на одном словеси трижды
по трижды: "Погуби вся глаголящие лжу, погуби! погуби! погуби!" "Гроб
отверст гортань их"... "Суди им и изриии я"... "К тебе воззову, да не
премолчиши, и процвете плоть моя"... (Я смолоду был в процветании румяный и
полный.) И оборочусь до злодия, да погляну на него гордым оком, да еще
скажу: "Процвете моя плоть, а нечестивый погибнет!" И вот уже от такого
обращения человек, хоть он будь и какой злодей крепкостоятельный, а он
испужается, и ужасом сотрясется, и готов, сказать: "виноват". А я тогда
сажусь, беру в руки гусиное перо и оное очищаю, а потом зачиниваю, а потом
пробую его на раскепку, а сам тихо рукою вывожу, а устами читаю:
- "Опробуемо пера и чорнила: що в йому за сила: перо пише, як муха
дыше". А ты, раб божий, имя рек, слухай: яко же божественное и священное
евангелие учит и заповедует нам, признавайся: завладев ты чужим конем или
волом, или увез сено столько и столько копен? Или отвечай: яко сие на тебя
клевещут, и забожись: "ни-ни, еже есть, не угнах "и коня, ни вола, ни раба
его". Ой, только ж памятуй, божий рабе, и блюди себе во явлении истины, а не
бреши, бо зде при нас есть и ангелы предстоящи невидимо, и они словеса твои
записуют, о них же и истязани будете во второе и страшное пришествие. И аще
дерзнешь неправду показати, то да трясенгася, яке-крiн на земли". Тут уж он,
миляга, и затрясется; а я ему подбавляю: "Да, да, да! И земля пожрет тебя,
яко Дафана и Авирона, и да восприемлеши проказу Гиезиеву и удааление
Иудино". И ух, посмотрели б вы, как они боялись сего Иудина удавления!
Проказа Гиезиева, знаете, еще, бывало,