рнаторша
была самоиежнейшей институтской души и окончила с шифром и говорила однажды
лично с Жуковским, который ее обласкал и утешил по поводу бедственного
окончания судьбы ее брата, и она успокоилась и полюбила читать его сочинение
о том, как надо казнить православных христиан так, чтобы это выходило не
грубо, а для всех поучительно, и им самим легко и душеполезно. Желал
Жуковский, чтобы казнь в России происходила не как у иностранцев, а без
всякого свирепства и обиды, а "как спасающий порядок, установленный самим
богом". И, боже мой милый, как это все хорошо у него расписано, чтобы делать
это "таинство" при особой церкви, которую он велит выстроить на особый
манер, за высокой стеною, и там казнить при самом умилительном пении, и
чтобы тут при казни были только одни самые избранники, а народ бы весь стоял
на коленях вокруг за стеною и слушал бы пение, а как пение утихнет, так
чтобы и шел бы к домам, понимая, что "таинство кончилось". И
вице-губернаторше все хотелось, чтобы у нас такую церковь поскорее
выстроить, и пусть она стоит в ограждении стеной, пока случай придет сделать
"таинство", и она начала собирать на то деньги, а от нетерпения делала
примеры таинства у себя в покоях, причем ее четырнадцатилетняя дочь парила
над осужденными в виде ангела, а я, сокрытый ее хитоном, пел сочиненные
Вечковечкиным песнопения. Думали, что в сем я и голос свой надорвал, но это
вышло не от того; а было так, что я влюбился одновременно и в ангела и в
осужденницу, которую представляла из себя, по господскому приказанию, очень
молодая и красивая горничная - девушка с черными вьющимися волосами и
глазами такими пылкими, як у дьявола... По правде сказать, это она всех
больше и была причиною тому, что я спал с голоса, ибо я сначала научился ее
обнимать и прижимать до сердца, а потом очень долго ходил дожидать ее под
воротами, когда ее пошлют за сухарями... Все, знаете, глупая наша молодость,
когда поешь гласом ангела, а в черта и влюбишься. Ну да, дал бог,
исполнилось так, однако, что и это мне не повредило, а вышло что-то доброе,
ибо в это же время, как мы разыгрывали таинство казни, отец мой умер, а
маменька, вероятно, уже довольно насладились тем, что видели меня в
торжественных служениях, и вдруг от неизвестной причины переменили свое
расположение и начали говорить: "Будет уже тебе дьячковать! Видела я уже
все, это как ты ходишь оцеразоце и позу рожи горе! Будет уже того, с нашей
доли для господа бога довольно, а теперь иди до дому и покой мою старость".
Тогда архиерей, как ранее обещал, попросил обо мне вице-губернатора,
который задумал стараться о разводе с оной учредительницей казни, и он меня
сейчас записал в приказные, а через несколько дней позвал меня к себе в
присутствие и приказал идти и доложить владыке, что я назначаюсь прямисенько
к нам в Перегуды за станового. А как в те времена у нас было превеличайшее
конокрадство, то он еще добавил, что полагается на меня, что я всю эту
пакость уничтожу и выведу, тогда как я, знаете, ничего ни в яких познаниях
не тямлю и по своему особенному образованию могу только орлецы пометать.
От этого, услыхав о такой милости и твердом на меня уповании, я было
хотел отказаться от места, но, зная удивительный в практике разум владыки,
побежал к нему и, пав перед ним в ноги, все рассказал ему и ста
была самоиежнейшей институтской души и окончила с шифром и говорила однажды
лично с Жуковским, который ее обласкал и утешил по поводу бедственного
окончания судьбы ее брата, и она успокоилась и полюбила читать его сочинение
о том, как надо казнить православных христиан так, чтобы это выходило не
грубо, а для всех поучительно, и им самим легко и душеполезно. Желал
Жуковский, чтобы казнь в России происходила не как у иностранцев, а без
всякого свирепства и обиды, а "как спасающий порядок, установленный самим
богом". И, боже мой милый, как это все хорошо у него расписано, чтобы делать
это "таинство" при особой церкви, которую он велит выстроить на особый
манер, за высокой стеною, и там казнить при самом умилительном пении, и
чтобы тут при казни были только одни самые избранники, а народ бы весь стоял
на коленях вокруг за стеною и слушал бы пение, а как пение утихнет, так
чтобы и шел бы к домам, понимая, что "таинство кончилось". И
вице-губернаторше все хотелось, чтобы у нас такую церковь поскорее
выстроить, и пусть она стоит в ограждении стеной, пока случай придет сделать
"таинство", и она начала собирать на то деньги, а от нетерпения делала
примеры таинства у себя в покоях, причем ее четырнадцатилетняя дочь парила
над осужденными в виде ангела, а я, сокрытый ее хитоном, пел сочиненные
Вечковечкиным песнопения. Думали, что в сем я и голос свой надорвал, но это
вышло не от того; а было так, что я влюбился одновременно и в ангела и в
осужденницу, которую представляла из себя, по господскому приказанию, очень
молодая и красивая горничная - девушка с черными вьющимися волосами и
глазами такими пылкими, як у дьявола... По правде сказать, это она всех
больше и была причиною тому, что я спал с голоса, ибо я сначала научился ее
обнимать и прижимать до сердца, а потом очень долго ходил дожидать ее под
воротами, когда ее пошлют за сухарями... Все, знаете, глупая наша молодость,
когда поешь гласом ангела, а в черта и влюбишься. Ну да, дал бог,
исполнилось так, однако, что и это мне не повредило, а вышло что-то доброе,
ибо в это же время, как мы разыгрывали таинство казни, отец мой умер, а
маменька, вероятно, уже довольно насладились тем, что видели меня в
торжественных служениях, и вдруг от неизвестной причины переменили свое
расположение и начали говорить: "Будет уже тебе дьячковать! Видела я уже
все, это как ты ходишь оцеразоце и позу рожи горе! Будет уже того, с нашей
доли для господа бога довольно, а теперь иди до дому и покой мою старость".
Тогда архиерей, как ранее обещал, попросил обо мне вице-губернатора,
который задумал стараться о разводе с оной учредительницей казни, и он меня
сейчас записал в приказные, а через несколько дней позвал меня к себе в
присутствие и приказал идти и доложить владыке, что я назначаюсь прямисенько
к нам в Перегуды за станового. А как в те времена у нас было превеличайшее
конокрадство, то он еще добавил, что полагается на меня, что я всю эту
пакость уничтожу и выведу, тогда как я, знаете, ничего ни в яких познаниях
не тямлю и по своему особенному образованию могу только орлецы пометать.
От этого, услыхав о такой милости и твердом на меня уповании, я было
хотел отказаться от места, но, зная удивительный в практике разум владыки,
побежал к нему и, пав перед ним в ноги, все рассказал ему и ста