моужаснеишую
крепость Бастиль! Ну, подите же с ними! Да еще и убивали вернопреданных слуг
королевских, а злодеев спустили с тягчайших цепов, которые их сдерживали,
прямо на волю. Вековечкин французов иначе и не называл, как "проклятые", но
владыка смягчал это и в согласии с Фонвизиным говорил, что довольно просто
внушать, что, "по природе своей сей народ весьма скотиноват и легко
зазевывается". Ну-с, а я так замечал, что я уже веду речь не по порядку, ибо
говорю о казни по наставлению Жуковского, для чего еще не настала очередь, и
это придет в своем месте впоследствии. Теперь же внову здорово повернемся к
порядку.
XII
И полугода не прошло, как исторгли меня из объятий матери, а я знал уже
все самомельчайшие порядки торжественных служб, и так хорошо все потрафлял,
что даже вовсе не требовал, чтобы меня, как всех прочих, руководил
протодьякон. А достиг я этого единственно тем, что сам изучил наизусть все
тридцать девять пунктов поклонения перед владыкою за литургиею и, как "Отче
наш", знал, когда надо поклоняться за один раз по разу и когда по трижды. И
меня тотчас посвятили в стихарь и научили, как в нем ходить, тихо опустив
оцеразоце, и руки смирно, а позу рожи горе.
И отсель я начал свое духовное делание, о котором исчислю все по
порядку: был я сначала исполатчиком, но скоро вышел такой случай, что я спал
с голоса и стал посошником. Отчего я спал с голоса - это восходит к
представлению казни по наставлению Жуковского, но об этом скажу особо, о
службе же посошником изложу здесь. По этой должности долг мой был в том,
чтобы метать под ноги и отнимать из-под ног орлецы. Это, я вам окажу,
докучательная, но тоже и осмотрительная комиссия, ибо того и гляди, что
очень можно попутаться и всю кадриль испортить. А потом я носил рипиды и был
книгодержцем и свещеносцем, и в этой должности опять никто лучше меня не
умел уложить на поднос священные предметы, как то необходимо впоследствии,
дабы вверх всего мантию, а на мантию рясу, а на рясу клобук, а на клобуке
четки, а на другом блюде митру, а по сторонам ее панагию и крест, а на верху
митры ордена и звезды, а позади их гребенку "на браду, браду его"... Как
же-с! В такой младости, а я уже тогда познал все ордена не хуже, как
какой-нибудь врожденный принц, и все постигал, какое из них у одного перед
другим преимущество чести, и потому какой орден после которого следует
возлагать, и тот, который надевается ниже, я тот уже и полагал на блюде
сверху, а который надевается после, тот ниже. Вам, может быть, кажется, что
все это не есть наука, но я, однако, и это все изучил и всегда имел при себе
- как в руководственной книжке показано - как-то на всякий случай иголки, и
шелк, и нитки, и булавки, и ножницы, и шнурки, потому что все это при
сложности облачения вдруг может потребоваться. И архиерей видел все эти мои
аккуратности и несколько раз благостно меня уговаривал или принять
ангельский чин, или жениться и идти в белое духовенство, но я - вообразите -
не захотел ни того, ни другого, и не совсем приятно сказать - от какого
престранного случая, в котором очень даже стыдно и сознаться. Представьте
себе, что я влюбился, да и в кого еще? во двух разом, из которых одна была
вице-губернаторская дочь! Совершенно как у Гоголя. А интересно ж знать, как
я на это дерзнул и по какому случаю? Случай был тот, что вице-губе
крепость Бастиль! Ну, подите же с ними! Да еще и убивали вернопреданных слуг
королевских, а злодеев спустили с тягчайших цепов, которые их сдерживали,
прямо на волю. Вековечкин французов иначе и не называл, как "проклятые", но
владыка смягчал это и в согласии с Фонвизиным говорил, что довольно просто
внушать, что, "по природе своей сей народ весьма скотиноват и легко
зазевывается". Ну-с, а я так замечал, что я уже веду речь не по порядку, ибо
говорю о казни по наставлению Жуковского, для чего еще не настала очередь, и
это придет в своем месте впоследствии. Теперь же внову здорово повернемся к
порядку.
XII
И полугода не прошло, как исторгли меня из объятий матери, а я знал уже
все самомельчайшие порядки торжественных служб, и так хорошо все потрафлял,
что даже вовсе не требовал, чтобы меня, как всех прочих, руководил
протодьякон. А достиг я этого единственно тем, что сам изучил наизусть все
тридцать девять пунктов поклонения перед владыкою за литургиею и, как "Отче
наш", знал, когда надо поклоняться за один раз по разу и когда по трижды. И
меня тотчас посвятили в стихарь и научили, как в нем ходить, тихо опустив
оцеразоце, и руки смирно, а позу рожи горе.
И отсель я начал свое духовное делание, о котором исчислю все по
порядку: был я сначала исполатчиком, но скоро вышел такой случай, что я спал
с голоса и стал посошником. Отчего я спал с голоса - это восходит к
представлению казни по наставлению Жуковского, но об этом скажу особо, о
службе же посошником изложу здесь. По этой должности долг мой был в том,
чтобы метать под ноги и отнимать из-под ног орлецы. Это, я вам окажу,
докучательная, но тоже и осмотрительная комиссия, ибо того и гляди, что
очень можно попутаться и всю кадриль испортить. А потом я носил рипиды и был
книгодержцем и свещеносцем, и в этой должности опять никто лучше меня не
умел уложить на поднос священные предметы, как то необходимо впоследствии,
дабы вверх всего мантию, а на мантию рясу, а на рясу клобук, а на клобуке
четки, а на другом блюде митру, а по сторонам ее панагию и крест, а на верху
митры ордена и звезды, а позади их гребенку "на браду, браду его"... Как
же-с! В такой младости, а я уже тогда познал все ордена не хуже, как
какой-нибудь врожденный принц, и все постигал, какое из них у одного перед
другим преимущество чести, и потому какой орден после которого следует
возлагать, и тот, который надевается ниже, я тот уже и полагал на блюде
сверху, а который надевается после, тот ниже. Вам, может быть, кажется, что
все это не есть наука, но я, однако, и это все изучил и всегда имел при себе
- как в руководственной книжке показано - как-то на всякий случай иголки, и
шелк, и нитки, и булавки, и ножницы, и шнурки, потому что все это при
сложности облачения вдруг может потребоваться. И архиерей видел все эти мои
аккуратности и несколько раз благостно меня уговаривал или принять
ангельский чин, или жениться и идти в белое духовенство, но я - вообразите -
не захотел ни того, ни другого, и не совсем приятно сказать - от какого
престранного случая, в котором очень даже стыдно и сознаться. Представьте
себе, что я влюбился, да и в кого еще? во двух разом, из которых одна была
вице-губернаторская дочь! Совершенно как у Гоголя. А интересно ж знать, как
я на это дерзнул и по какому случаю? Случай был тот, что вице-губе