олько все мимотекущие прегрешения обследует, но и предбудущие намерения
вопросит: "Чи не задумляешь ли чего прочего..." Вот! Люди, знаете, все
испугалися и стали мне говорить: "Що се за нова поведенция, чого николи сего
не було, и в законе божом про то не сказано!.. Вы, - говорят мне, - сами
люди письменши: вы перед самим архиереем с свечой стояли - вам должно быть
все свiтло; рассудите нам: про что се новый пiп нас надоумливает, а не то мы
в другое село пойдем".
Бачите, яка уже колобродь пошла! Уже и приход бросить согласны! Готово
уголовное преступление!
XV
Знаете, я впал в думу, ибо вижу, что это щось такое, против чего мне
надо в самоскорейшем времени что-то сделать! А что именно сделать, на то в
моем "Чине явления истины" извествования нет! Думайте, пожалуйста, как
никакая книга не может объять все разнообразные события жизни! Два только,
вижу, есть выбора: идти мне и объясниться с Назаром и уговорить его, чтобы
он все это оставил, но думаю: нет, он меня не послухает и еще спросит:
"Откуда вам это известно?" и потом разведет свои хрии и метафоры. Нет; не
годится спрашивать. А другой выбор был то, что написать на него донос, что
он человек очень сомнительный. Но доноса я писать боялся и все пребывал в
нерешительности, как вдруг я сам был позван непосредственно к самому
губернатору, и тот меня спрашикает наедине про такую поэзию: знаю ли я
песню: "Колысь було на Украинi добре було жiтi?" Я отвечаю:
- Прекрасно знаю, ваше превосходительство.
- А почему вы ее знаете?
- А потому, - говорю, - знаю, что у нас ее люди спiвают.
- А вы же про это доносили когда-нибудь?
- Нет, - отвечаю, - никогда не доносил.
- А для чего нет?
- Да що же тут доносить про такие пустяки?
- А слова какие: "добре було жити, як не знали наши дiды москалям
служити?" Так это?
- Точно так, - отвечаю с удивлением и докладываю, что таких пiсен у нас
много еще, а бывает и то, що еще и теперь люди новые пiсни слагают.
Губернатор на мои слова согласно уклонил головою и сказал:
- Вы совершенно правы, и, как вы это знаете, то вперед вы должны знать
и то, на что следует обращать все внимание.
Боже мой! А неужли же я до сей-то поры еще не знал, на что надо
обращать внимание? Да и что тут за премудрость! Разумеется, на воров, тiх,
що у людей коней крадут, а не на тiх пустограев, що пiсни поют! Что же тут
говорить о такой пустяковине, и для чего мне дается такая загвоздка? Если бы
был жив тот архиерей, который дал мне сокращенное образование, на манер
принца, то я бы пал к его непорочным ногам, и он, яко практик, может быть,
разъяснил бы мне како или некако: но он уже в то время отыде к отцам, или,
просто сказать: "дав дуба". Да, да, да, як он ни был благочестив, а и он
помер - и я забыл вам это сказать, что он помер бестрепетно со словами, из
коих видно было, что он разумел себя за "олицетворенную идею", по воле бога,
который "сам нас одушевляет, кормит, распоряжает, починяет и опять
разбирает". Но все это он разумел, а преудивительно, что никому того же духа
не предал и хотя сам бодро отошел до вiчного придела, но по нем
самосветлейшая голова в губернии остался оный многообожаемый миляга
Вековечкин, и я поехал к его страхоподобию, надеясь, что от разума его несть
ничто утаено, и как приехал, то положил пред него две бутылки
вопросит: "Чи не задумляешь ли чего прочего..." Вот! Люди, знаете, все
испугалися и стали мне говорить: "Що се за нова поведенция, чого николи сего
не було, и в законе божом про то не сказано!.. Вы, - говорят мне, - сами
люди письменши: вы перед самим архиереем с свечой стояли - вам должно быть
все свiтло; рассудите нам: про что се новый пiп нас надоумливает, а не то мы
в другое село пойдем".
Бачите, яка уже колобродь пошла! Уже и приход бросить согласны! Готово
уголовное преступление!
XV
Знаете, я впал в думу, ибо вижу, что это щось такое, против чего мне
надо в самоскорейшем времени что-то сделать! А что именно сделать, на то в
моем "Чине явления истины" извествования нет! Думайте, пожалуйста, как
никакая книга не может объять все разнообразные события жизни! Два только,
вижу, есть выбора: идти мне и объясниться с Назаром и уговорить его, чтобы
он все это оставил, но думаю: нет, он меня не послухает и еще спросит:
"Откуда вам это известно?" и потом разведет свои хрии и метафоры. Нет; не
годится спрашивать. А другой выбор был то, что написать на него донос, что
он человек очень сомнительный. Но доноса я писать боялся и все пребывал в
нерешительности, как вдруг я сам был позван непосредственно к самому
губернатору, и тот меня спрашикает наедине про такую поэзию: знаю ли я
песню: "Колысь було на Украинi добре було жiтi?" Я отвечаю:
- Прекрасно знаю, ваше превосходительство.
- А почему вы ее знаете?
- А потому, - говорю, - знаю, что у нас ее люди спiвают.
- А вы же про это доносили когда-нибудь?
- Нет, - отвечаю, - никогда не доносил.
- А для чего нет?
- Да що же тут доносить про такие пустяки?
- А слова какие: "добре було жити, як не знали наши дiды москалям
служити?" Так это?
- Точно так, - отвечаю с удивлением и докладываю, что таких пiсен у нас
много еще, а бывает и то, що еще и теперь люди новые пiсни слагают.
Губернатор на мои слова согласно уклонил головою и сказал:
- Вы совершенно правы, и, как вы это знаете, то вперед вы должны знать
и то, на что следует обращать все внимание.
Боже мой! А неужли же я до сей-то поры еще не знал, на что надо
обращать внимание? Да и что тут за премудрость! Разумеется, на воров, тiх,
що у людей коней крадут, а не на тiх пустограев, що пiсни поют! Что же тут
говорить о такой пустяковине, и для чего мне дается такая загвоздка? Если бы
был жив тот архиерей, который дал мне сокращенное образование, на манер
принца, то я бы пал к его непорочным ногам, и он, яко практик, может быть,
разъяснил бы мне како или некако: но он уже в то время отыде к отцам, или,
просто сказать: "дав дуба". Да, да, да, як он ни был благочестив, а и он
помер - и я забыл вам это сказать, что он помер бестрепетно со словами, из
коих видно было, что он разумел себя за "олицетворенную идею", по воле бога,
который "сам нас одушевляет, кормит, распоряжает, починяет и опять
разбирает". Но все это он разумел, а преудивительно, что никому того же духа
не предал и хотя сам бодро отошел до вiчного придела, но по нем
самосветлейшая голова в губернии остался оный многообожаемый миляга
Вековечкин, и я поехал к его страхоподобию, надеясь, что от разума его несть
ничто утаено, и как приехал, то положил пред него две бутылки