щего испанца, который был покрыт
лохмотьями, и "у него гляделась бедность в каждую прореху; из очей глядела
бедность", но "исхудалыми перстами он щипал свою гитару". {"Атта Троль".
(Прим. автора.)} И описание этой бедности разрывало душу людей
чувствительных и добрых, а испанец все-таки был "в лохмотьях" в теплом
климате, и у него была еще "своя гитара"....
Западные писатели совсем не знают самых совершенных людей в этом роде.
Порционный мужик был бы моделью получше испанца с гитарой. Это был не
человек, а какое-то движущееся ничто. Это сухой лист, который оторван где-то
от какого-то ледащего дерева, и его теперь гонит и кружит по ветру, и мочит
его, и сушит, и все это опять для того, чтобы гнать и метать куда-то
далее....
И видишь его, и не разумеешь: в чем же есть смысл этого существования?
"Господи! что сей сам или родители его согрешили, и как проявятся в нем
дела божии?!" Неужели если бы птицы исклевали его в зерне или если бы камень
жерновый утопил его в детстве, - ему тогда было бы хуже?
Конечно, "весть господь, чего ради изнемождает плоть сынов
человеческих", но человеку все-таки будет "страшно за человека"!
VIII
Он подошел и стал и никому не сказал ни слова.... Босые ноги его все в
болотине, волоса шевелятся.... Я близорук, но я вижу, что там делается. Руки
его висят вдоль ребер, и он большими перстами запнул их за веревочку,
которою подпоясан. Какие бедные, несчастные руки! Они не могли бы щипать
гитару.... Нет, это какие-то увядшие плети тыквы, которую никто не поливал в
засуху. Глаза круглые, унылые и разного цвета - они не глядят ни на что в
особенности, а заметно, что они все видят, но ему ничто не интересно. За
щеками во рту он что-то двигает; это ходит у него за скулою, как орех у
белки.
С этого и началась беседа. Лавочник спросил у него:
- Что ты, Лишенный, во рту сосешь? Он плюнул на ладонь и молча показал
медный грош и сейчас же опять взял его в рот вместе с слюнями...
- Хлеба купить желаешь?
Порционный отрицательно покачав головою.
Лавочник в его же присутствии наскоро изъяснил о нем, что он "из-за
Москвы", - "оголел с голоду": чей-то скот пригнал в Петербург и хотел там
остаться дрова катать, чтобы домой денег послать, но у него в ночлежном
приюте какой-то странник украл пятнадцать рублей и скрылся, а он с горя
ходил без ума и взят и выслан "с лишеньем столицы", но не вытерпел и опять
назад прибежал, чтобы свои пятнадцать рублей отыскивать.
И когда рассказ дошел до этого, порционный отозвался; он опять выплюнул
на руку грош и сказал:
- Теперь уже не надо.
Голос у него тоненький и жалостный, как у больных девочек, когда они
обмогаются. - Отчего же не надо?
- Детки померли....
- Разве ты письмо получил?
- Нет; журавли летели да пели,
- А где же твоя жена?
- К слепым пошла. Слепым-то ведь хорошо жить: им подают... им надо
стряпать...
Мы все замолчали, - кажется, мы все страдали, а он, без сомнения, всех
больше; но лицо его не выражало ничего!
- Убитый человек! - прошептал нищий лавочник, - в рассудке решается, -
и подал ему булку.
Тот ее взял, не поблагодарив, сунул за локоть и опять опустил руки
вдоль ребер.
- Съешь! - сказал лавочник.
Мужик не отвечал, но взял булку в руку, подержал и даже что-то с нее
хотел счистить, и опять
лохмотьями, и "у него гляделась бедность в каждую прореху; из очей глядела
бедность", но "исхудалыми перстами он щипал свою гитару". {"Атта Троль".
(Прим. автора.)} И описание этой бедности разрывало душу людей
чувствительных и добрых, а испанец все-таки был "в лохмотьях" в теплом
климате, и у него была еще "своя гитара"....
Западные писатели совсем не знают самых совершенных людей в этом роде.
Порционный мужик был бы моделью получше испанца с гитарой. Это был не
человек, а какое-то движущееся ничто. Это сухой лист, который оторван где-то
от какого-то ледащего дерева, и его теперь гонит и кружит по ветру, и мочит
его, и сушит, и все это опять для того, чтобы гнать и метать куда-то
далее....
И видишь его, и не разумеешь: в чем же есть смысл этого существования?
"Господи! что сей сам или родители его согрешили, и как проявятся в нем
дела божии?!" Неужели если бы птицы исклевали его в зерне или если бы камень
жерновый утопил его в детстве, - ему тогда было бы хуже?
Конечно, "весть господь, чего ради изнемождает плоть сынов
человеческих", но человеку все-таки будет "страшно за человека"!
VIII
Он подошел и стал и никому не сказал ни слова.... Босые ноги его все в
болотине, волоса шевелятся.... Я близорук, но я вижу, что там делается. Руки
его висят вдоль ребер, и он большими перстами запнул их за веревочку,
которою подпоясан. Какие бедные, несчастные руки! Они не могли бы щипать
гитару.... Нет, это какие-то увядшие плети тыквы, которую никто не поливал в
засуху. Глаза круглые, унылые и разного цвета - они не глядят ни на что в
особенности, а заметно, что они все видят, но ему ничто не интересно. За
щеками во рту он что-то двигает; это ходит у него за скулою, как орех у
белки.
С этого и началась беседа. Лавочник спросил у него:
- Что ты, Лишенный, во рту сосешь? Он плюнул на ладонь и молча показал
медный грош и сейчас же опять взял его в рот вместе с слюнями...
- Хлеба купить желаешь?
Порционный отрицательно покачав головою.
Лавочник в его же присутствии наскоро изъяснил о нем, что он "из-за
Москвы", - "оголел с голоду": чей-то скот пригнал в Петербург и хотел там
остаться дрова катать, чтобы домой денег послать, но у него в ночлежном
приюте какой-то странник украл пятнадцать рублей и скрылся, а он с горя
ходил без ума и взят и выслан "с лишеньем столицы", но не вытерпел и опять
назад прибежал, чтобы свои пятнадцать рублей отыскивать.
И когда рассказ дошел до этого, порционный отозвался; он опять выплюнул
на руку грош и сказал:
- Теперь уже не надо.
Голос у него тоненький и жалостный, как у больных девочек, когда они
обмогаются. - Отчего же не надо?
- Детки померли....
- Разве ты письмо получил?
- Нет; журавли летели да пели,
- А где же твоя жена?
- К слепым пошла. Слепым-то ведь хорошо жить: им подают... им надо
стряпать...
Мы все замолчали, - кажется, мы все страдали, а он, без сомнения, всех
больше; но лицо его не выражало ничего!
- Убитый человек! - прошептал нищий лавочник, - в рассудке решается, -
и подал ему булку.
Тот ее взял, не поблагодарив, сунул за локоть и опять опустил руки
вдоль ребер.
- Съешь! - сказал лавочник.
Мужик не отвечал, но взял булку в руку, подержал и даже что-то с нее
хотел счистить, и опять