я, потому что все лица почерневшие, и руки от судорог в
перстах сдерганы так, что не то благословение делают, не то растопыркою кызю
представляют.
Генерал и говорит:
- Я так не могу своего человека узнать! Мне пусть покажут!
Служитель побежал в контору спросить, под каким оный нумером, а генерал
остался и замечает, что сзади его кто-то вздохнул. Видит, это читалыцик,
человек степенный, в очках, в углу стоит, но не читает, а на него сверх
очков смотрит, и, как генералу показалось, - с сожалением.
Генерал его и спросил:
- Что, старина, с сожалением смотришь?
- Да, - говорит, - ваше превосходительство.
- Жутко, я думаю, и тебе в этаком адском месте?
- Да, - говорит, - но главное дело, что мне утром всегда пить очень
хочется, а тут нигде лавчонки нет, В других больницах, которые строены в
порядке домов, это хорошо: там сейчас как дождешь утра, так и выбежишь:
квасу или огуречного рассолу выпьешь, и оживет душа; а тут эта больница на
площади... ни одной лавки вблизи нет... Просто, ей-богу, даже рот трубкой
стал.
Генерал вынул два пятиалтынных и говорит:
- Сходи, за моего усопшего чайку в трактире напейся.
Читальщик, разумеется, доволен и благодарит.
- Видно, - говорит, - вам дорогой человек был?
- Да, братец! Я бы ста рублей не пожалел, чтобы его поставить.
А читальщик ему и шепчет:
- Как же их поставить! У них уж все чувства убиты и пульсы заморены,
потому что ведь струменцию-то ставят под самую мышку, а в пятках под
щиколоткой еще и после смерти пульсы бьются.
Читальщик это сказал и ушел, а генерал евонный намек, на что он
намекал, - понял, и как служитель вернулся и сказал, под которым нумером
камердинер лежит, - тот ему говорит:
- Хорошо, братец, я над ним здесь останусь, а ты поди и сейчас мне
батюшку попроси, - я хочу панихиду отпеть.
Служитель опять побежал, а генерал зажег читальщикову свечечку да прямо
покойника огнем под пятку... Тот враз и вскочил, а генерал его сейчас на
извозчика да домой, а потом в баню, а другого человека, буфетчика, к этим же
докторам с письмами послал - к старшему и к двум его главным помощникам, -
чтобы пришли к нему его самого лечить.
Те и рады: думают, генерал с состоянием, тут уж мы хорошо попользуемся!
И притом же они были напугавшись, куда от них из мертвецкой мертвый делся;
весь лишний форс с себя сбросили и пришли.
А генерал велел, чтобы как они придут и сядут, так чтобы сейчас открыть
из другой комнаты дверь и чтобы камердинер, во фраке, с большим подносом чаю
в руках входил.
Доктора как это увидали, так все трое с кресел на пол и упали. А
генерал выхватил пистолет и одному и другому помощникам груди прострелил, а
старшего доктора выступкой подкинул и начал трепать его со щеки на щеку, а
после, как уморился, - говорит: "Иди теперь, жалуйся".
VI
И когда няня докончила мне этот рассказ, она добавила с радостью: "Вот
как!" - и я удивился. Она была женщина опытная, понятливая и осторожная, так
что во всяком деле обмануть ее было нелегко, и неужели же этой нелепости она
верила?
Да, она верила, или если и не верила, то хотела, чтобы это было так,
потому что это ей было во вкусе.
Я с нею вступил в пререкание, приводил ей самые простые соображения и
доказательства того, что такое происшествие совершенно невозможно. Она все
слушала и со мною соглашал
перстах сдерганы так, что не то благословение делают, не то растопыркою кызю
представляют.
Генерал и говорит:
- Я так не могу своего человека узнать! Мне пусть покажут!
Служитель побежал в контору спросить, под каким оный нумером, а генерал
остался и замечает, что сзади его кто-то вздохнул. Видит, это читалыцик,
человек степенный, в очках, в углу стоит, но не читает, а на него сверх
очков смотрит, и, как генералу показалось, - с сожалением.
Генерал его и спросил:
- Что, старина, с сожалением смотришь?
- Да, - говорит, - ваше превосходительство.
- Жутко, я думаю, и тебе в этаком адском месте?
- Да, - говорит, - но главное дело, что мне утром всегда пить очень
хочется, а тут нигде лавчонки нет, В других больницах, которые строены в
порядке домов, это хорошо: там сейчас как дождешь утра, так и выбежишь:
квасу или огуречного рассолу выпьешь, и оживет душа; а тут эта больница на
площади... ни одной лавки вблизи нет... Просто, ей-богу, даже рот трубкой
стал.
Генерал вынул два пятиалтынных и говорит:
- Сходи, за моего усопшего чайку в трактире напейся.
Читальщик, разумеется, доволен и благодарит.
- Видно, - говорит, - вам дорогой человек был?
- Да, братец! Я бы ста рублей не пожалел, чтобы его поставить.
А читальщик ему и шепчет:
- Как же их поставить! У них уж все чувства убиты и пульсы заморены,
потому что ведь струменцию-то ставят под самую мышку, а в пятках под
щиколоткой еще и после смерти пульсы бьются.
Читальщик это сказал и ушел, а генерал евонный намек, на что он
намекал, - понял, и как служитель вернулся и сказал, под которым нумером
камердинер лежит, - тот ему говорит:
- Хорошо, братец, я над ним здесь останусь, а ты поди и сейчас мне
батюшку попроси, - я хочу панихиду отпеть.
Служитель опять побежал, а генерал зажег читальщикову свечечку да прямо
покойника огнем под пятку... Тот враз и вскочил, а генерал его сейчас на
извозчика да домой, а потом в баню, а другого человека, буфетчика, к этим же
докторам с письмами послал - к старшему и к двум его главным помощникам, -
чтобы пришли к нему его самого лечить.
Те и рады: думают, генерал с состоянием, тут уж мы хорошо попользуемся!
И притом же они были напугавшись, куда от них из мертвецкой мертвый делся;
весь лишний форс с себя сбросили и пришли.
А генерал велел, чтобы как они придут и сядут, так чтобы сейчас открыть
из другой комнаты дверь и чтобы камердинер, во фраке, с большим подносом чаю
в руках входил.
Доктора как это увидали, так все трое с кресел на пол и упали. А
генерал выхватил пистолет и одному и другому помощникам груди прострелил, а
старшего доктора выступкой подкинул и начал трепать его со щеки на щеку, а
после, как уморился, - говорит: "Иди теперь, жалуйся".
VI
И когда няня докончила мне этот рассказ, она добавила с радостью: "Вот
как!" - и я удивился. Она была женщина опытная, понятливая и осторожная, так
что во всяком деле обмануть ее было нелегко, и неужели же этой нелепости она
верила?
Да, она верила, или если и не верила, то хотела, чтобы это было так,
потому что это ей было во вкусе.
Я с нею вступил в пререкание, приводил ей самые простые соображения и
доказательства того, что такое происшествие совершенно невозможно. Она все
слушала и со мною соглашал