человека, который не постыдился при всех в воде через инструмент микробу
впускать... И теперь беспокойства, и ждут, что с одной стороны выедет
губернатор из Ревеля, а с другой вступит граф Баранов - и начнет всем
публиковать свои правила.
"Инструмент" и "приходимые красотки" - это прямо отдавало тем самым
источником, из которого были почерпнуты первые материалы для легенды,
получившей свое развитие у нас на plage. Ветер или вода, значит, занесли
"запятую" прежде всего туда, в наше фешенебельное место; но там, на plage,
"запятой" "среда не благоприятствовала", и запятая не принялась, или,
культивируясь, вырождалась во что-то мало схожее и постороннее: а вот тут,
когда она попала в среду ей вполне благоприятную, она "развила свои
разведения".
А что это была именно она, та самая "запятая", которую мы видели и не
узнали, а еще сунули ей в зубы хлеб и два двугривенных, то это вдруг
сообразили и я и лавочник. И лавочник к тому имел еще и "подтверждение на
факте", так как он сам ездил на лошади в Нарву за товаром, и когда назад
возвращался, то порционный мужик сам явился ему за городом: он совершенно
неожиданно поднялся к нему из мокрой канавки и закричал: "Журавли летят!
Журавли! Аллилуйя!" Но только лавочник на этот раз был уже умнее: он теперь
знал, что порционный мужик - человек опасный: лавочник поскорее хлестнул
лошадь и хлеба ему не кинул, а кнутом ему погрозил да прикрикнул:
- Вон граф Абрамов наступает с публикацыей - он тебя удовольствует! А
на "порцыоме" как раз, кстати, теперь уже и рваных порт совсем не было, так
что и легко было его "удовольствовать".... Но сумасшедший дом, однако, мог
бы без греха укрыть его от этого "удовольствия".
X
Вот и весь сказ о запятой. Тут налицо все: какая у нее видимость и
умственность, что у нее за характер и какова она в словах и в рассуждении
своего влияния на мозг человеческий. Кажется, ничто особенно хитро не
задумано и не слажено: что есть, то все взято без всякой пропорции, не на
вес, а на глазомер, или, еще проще, - сколько влезло. Во всяком случае,
всего менее попало сюда злого намерения и расчета. Этого снадобья тут не
более, чем поэзии Фета, которая участвует в составе преступления "запятой"
только одним стихом: "Приходи, моя милая крошка". Таким образом, муза поэта,
ненавидевшего народные несуразности, изловлена где-то в то время, как она
гуляла в ароматном цветнике или неслась над деревнею по воздуху, слетев с
уст певицы, "запузыривавшей" за фортепианом в дворянском доме. Аф. Аф. Фет,
верно, был бы недоволен тем, что серый народ без толку тормошит его "милую
крошку", но вины Фета в том нет. Столько же виновата и вся действительность.
Ветер лист сухой гоняет и треплет, и он то летит, то катится, то гниет в
грязи, и потом опять сохнет, и опять из темных мест поднимается. Вот это
самое действительное и несомненное; все остальное - зыбь поднебесная,
марево, буддийская карма, которая всем точно снится... Никакого первого
заводчика песни и сочинителя легенды нет. Порционный мужик, конечно, не
сочинял "бедную крошку". Где ему! Он получил ее уже готовую, и за горем
своим он развивал ее гораздо слабее, чем все другие импровизаторы... За что
же его так участь жестока?
О господи! сжалься над ним, да сошли и нам просвещающую веру вместо
суеверия!
Из всех "запят