очень, совершенно цыпленок или порционная стерлядка,
которую делить нельзя, а надо всю сразу съесть... Амкнул - и нет его.... Да
неужли вы его не видали?
- Не видал.
- Да вон он!
И тут я его увидел в жизни первый раз, и, вероятно, с тем, чтобы
никогда его не забыть; но так как это видение стоит того, чтобы передать его
в точности, то я должен обрисовать и рамку, в которой оно мне показалось.
Шмецк - это длинная береговая линия домиков, соединяющая Устье-Наровы,
или Гунгербург, с мерекюльским лесом, за которым непосредственно начинается
и сам знаменитый некогда Мерекюль - ныне довольно демократизованный, или
"опрощенный".
Местоположение такое: море, за ним полоса плотно уложенного песку
(plage), за плажем береговая опушка из кустов и деревьев, и тут построены
дачи или домики, а мимо них пролегает шоссированная дорога, и за нею лес,
довольно сырой и довольно грязный.
Лавчонки, так же как и домики, построены лицом к дороге, за которою
начинается лес. А потому, когда лавочник, рассказывавший мне о "порционном
мужике", заключил свои слова указанием: "Вон он!" - я прежде всего взглянул
прямо перед собою на лес, и первое, что мне представилось, навело меня не на
ближайшую действительность, а на отдаленное воспоминание о годах, когда я
жил также против леса и, Сбывало, смотрю на этот лес долго и все вижу одни
деревья, и вдруг сидит заяц, подгорюнился и ушки ставит, а у меня сейчас,
бывало, является охотницкая забота: чем бы его убить? И в это время что-то
около себя хватаешь, а опять взглянул - зайца уж и нет!
Теперешнее видение было совершенно в этом роде: на серо-зеленом
туманном фене стояло что-то маленькое и грязно-розовое; но прежде чем я мог
хорошо рассмотреть, что это такое, оно уже и сникло,
- Боится, - проговорил лавочник.
- Чего же он боится?
- Запуган, знаете.... бедность.... Смотрите, смотрите! Вон он где, ниже
на дорожку выходит.
И с этим лавочник заложил себе за губу два пальца и пронзительно
свистнул.
Порционный мужик вздрогнул и оглянулся.
- Иди-ка сюда, Лишенный! - позвал его лавочник.
"Лишенный" к порционному мужику прилагалось вроде обозначения звания:
так теперь зовут административно "высланных" или "лишенных столицы",
Мужичонко молча вернулся и пошел, и по мере того, как он ближе к нам
подходил, я мог яснее его рассматривать. Лет его нельзя было определить с
точностью; у него такое лицо, что ему может быть между двадцатью и
пятьюдесятью. Рост крошечный, как рост пятнадцатилетнего мальчика; худ точно
скелет, но обтянутый не кожею, а вылинявшею и выветренной набойкой; губ нет
вовсе - открыты два ряда превосходных белых зубов; нос тоненький и
свернувшийся, как корешок у сухой фиги; два глаза небольшие, круглые, как у
птицы, и оба разного цвета, как у знаменитого Анастасия Дирахита: в одном
глазе зрачок чистый, голубой, а в другом весь испещрен темными штрихами и
крапинами, и оттого кажется коричневым; бороденка и волосы на голове - это
все какие-то клочья. На голове шапки нет, бос и почти что наг, потому что
весь убор его состоит из порток и рубашки: портки из набойки, изношенные до
лепестков; они спускаются только немножечко ниже колен и оканчиваются
"бахмарою". Рубашка была когда-то из розовой пестряди, но теперь это одна
розовая грязь.
Гейне видел в Пиренеях над бездною ни
которую делить нельзя, а надо всю сразу съесть... Амкнул - и нет его.... Да
неужли вы его не видали?
- Не видал.
- Да вон он!
И тут я его увидел в жизни первый раз, и, вероятно, с тем, чтобы
никогда его не забыть; но так как это видение стоит того, чтобы передать его
в точности, то я должен обрисовать и рамку, в которой оно мне показалось.
Шмецк - это длинная береговая линия домиков, соединяющая Устье-Наровы,
или Гунгербург, с мерекюльским лесом, за которым непосредственно начинается
и сам знаменитый некогда Мерекюль - ныне довольно демократизованный, или
"опрощенный".
Местоположение такое: море, за ним полоса плотно уложенного песку
(plage), за плажем береговая опушка из кустов и деревьев, и тут построены
дачи или домики, а мимо них пролегает шоссированная дорога, и за нею лес,
довольно сырой и довольно грязный.
Лавчонки, так же как и домики, построены лицом к дороге, за которою
начинается лес. А потому, когда лавочник, рассказывавший мне о "порционном
мужике", заключил свои слова указанием: "Вон он!" - я прежде всего взглянул
прямо перед собою на лес, и первое, что мне представилось, навело меня не на
ближайшую действительность, а на отдаленное воспоминание о годах, когда я
жил также против леса и, Сбывало, смотрю на этот лес долго и все вижу одни
деревья, и вдруг сидит заяц, подгорюнился и ушки ставит, а у меня сейчас,
бывало, является охотницкая забота: чем бы его убить? И в это время что-то
около себя хватаешь, а опять взглянул - зайца уж и нет!
Теперешнее видение было совершенно в этом роде: на серо-зеленом
туманном фене стояло что-то маленькое и грязно-розовое; но прежде чем я мог
хорошо рассмотреть, что это такое, оно уже и сникло,
- Боится, - проговорил лавочник.
- Чего же он боится?
- Запуган, знаете.... бедность.... Смотрите, смотрите! Вон он где, ниже
на дорожку выходит.
И с этим лавочник заложил себе за губу два пальца и пронзительно
свистнул.
Порционный мужик вздрогнул и оглянулся.
- Иди-ка сюда, Лишенный! - позвал его лавочник.
"Лишенный" к порционному мужику прилагалось вроде обозначения звания:
так теперь зовут административно "высланных" или "лишенных столицы",
Мужичонко молча вернулся и пошел, и по мере того, как он ближе к нам
подходил, я мог яснее его рассматривать. Лет его нельзя было определить с
точностью; у него такое лицо, что ему может быть между двадцатью и
пятьюдесятью. Рост крошечный, как рост пятнадцатилетнего мальчика; худ точно
скелет, но обтянутый не кожею, а вылинявшею и выветренной набойкой; губ нет
вовсе - открыты два ряда превосходных белых зубов; нос тоненький и
свернувшийся, как корешок у сухой фиги; два глаза небольшие, круглые, как у
птицы, и оба разного цвета, как у знаменитого Анастасия Дирахита: в одном
глазе зрачок чистый, голубой, а в другом весь испещрен темными штрихами и
крапинами, и оттого кажется коричневым; бороденка и волосы на голове - это
все какие-то клочья. На голове шапки нет, бос и почти что наг, потому что
весь убор его состоит из порток и рубашки: портки из набойки, изношенные до
лепестков; они спускаются только немножечко ниже колен и оканчиваются
"бахмарою". Рубашка была когда-то из розовой пестряди, но теперь это одна
розовая грязь.
Гейне видел в Пиренеях над бездною ни