вдохновению, сказал, что это "увеличенная и засушенная запятая". Генерал
этому поверил, а журналист стал пробовать: неужто и другие образованные люди
могут верить такой очевидной нелепости, И оказалось, что все этому верили!
Если сопоставить то, что замечено г-жою Смирновой насчет несоответствия
народных взглядов на "запятую", с тем, что журналист, живущий на окраине,
обнаружил в людях высшего порядка, то выйдет, что степень легковерия и
безрассудства на том и на другом конце общественной лестницы получается как
бы одинаковая; но вверху действует козявка засушенная, а по низам ползет
что-то живое, и не заморское, а простое доморощенное.
Что же такое заменяло и заменяет засушенную "запятую" в народе? Я
попробую показать эту штуку так, как я ее видел.
Тургенев изобразил, как говорит с простолюдином интеллигент и
раскольничий начетчик. У первого все умно направлено к делу, а второй вертит
"яко" да "аще", и смотришь - этого слушают, а того нет. Малороссу, чтобы его
растрогать, надо, чтобы ему свой брат сказал: "граю и воропаю". Я сам помню,
как в давние времена в Киеве польский актер Рекановский играл роль в
какой-то малороссийской пьесе, где после происшедшего в семье горя жена
начинает выть, а муж бросает ее за руку на пол и говорит: "Мовчи, бо скорбь
велыка!" И после этих слов настала пауза, и театр замер, а потом из райка
кто-то рыдающим голосом крикнул: "Эге! це не ваш Шекспыр!" И мнение о
Шекспире было понижено до бесконечности.
Надо сочинять что-то такое "дуже простое", чтобы было в их вкусе - с
дымком и с грязью, даже, пожалуй, с дуринкой.
III
Летом 1892 года я жил на морском берегу в Шмецке. Тяжко больной, я был
далек от личного участия в делах, и даже равнодушно читал в газетах
энергические приказы генерала Баранова, но потом мне стало интересно
сравнивать их с приказами других администраторов, которые ему подражали и
блистали только отраженным или заимствованным светом. Из этой литературы я
узнавал, что появились люди, которые распускают вредные слухи о болезни, и
что нижегородский генерал таких людей сечет розгами и может когда угодно
повесить.
Меры генерала Баранова "в наказании разговоров" производили в большой
публике впечатление не особенно сильное и неясное; многие не могли взять в
толк: отчего одного разговорщика довольно только высечь, а другого надо еще
отдать в санитары, а третьего - "повесить" или, по простонародному
выражению, "удавить". Какое тут "распределение всеобщей провинности"? Многие
думали, что все это последовательно будет сделано над каждым охотником
разговаривать, то есть что разговорщика сначала высекут, потом определят
"горшок выносить", а потом уже, когда он станет ни к чему не способен, тогда
дадут ему глухую исповедь и удавят на площади. О самом повешении тоже
разноречили: одни были уверены, что "вешать будут только для испуга
публики", а потом "курьера выпустят с прощадою", а другие уверяли, что "это
не для шутки и никакой прощады не будет, а удавят как следует", отмена же
против обыкновения будет только в том, что, "по удавлении разговорщика,
отдадут оного родственникам для его погребения". Возникал тоже вопрос о
женщинах: "как таковую сечь, если разговаривает, а сама беременна?" По
множеству всех этих сомнений мы столку сбились и спрашивали разъяснений у
четырех от