ставных губернаторов, которые в это лето ходили у нас по плажу, но
они были заняты своим положением и говорили, что ничего не понимают.
Видаясь со своими соседями - кузнецом, лавочником, лесником - и с
своими домохозяевами, я заметил, что они недоумевают: "Какие же это вредные
слова бывают?" Этого им никто объяснить не мог, а им это было очень нужно
знать.
- Ведь вот, - говорили они, - может случиться, что-нибудь такое
умственное услышишь и не поймешь в необъяснении случая, и скассируют
насмерть! Мы не можем узнать агитатора!
Это так говорил лавочник, образованный и красноречивый человек, с
ораторскими дарованиями которого мы ниже еще познакомимся.
То, что предвидел лавочник, то и на самом деле отчасти случилось.
Раз, когда я шел домой леском из Мерекюля, нагоняет меня няня из одного
моего знакомого семейства и говорит, что "в Петербурге уже народ отравляют".
Я ее отговариваю, чтобы она этому не верила, и напоминаю ей про
опасность от генерала Баранова; но она не обращает на мои предостережения
никакого внимания и говорит, что то, что она знает, это тоже произошло от
генерала. - Ну, - говорю я, - если от генерала, то в таком случае
рассказывайте, что вам известно... Но только смотрите, уверены ли вы, что
это точно от генерала?
- От генерала.
И она рассказала историю, которую я здесь передам с возможною
точностью.
IV
Живет у рынка отставной генерал. От команды отставлен, но военных прав
не лишен и ходит в военном образце с поперечиной. На дачу он не любит
ездить, а остается в Петербурге, потому что веселого характера и любит
разъезжать по знакомым, а вечером на закат солнца смотрит и слушает, как
поют француженки. Он пожилой, но очень веселый, и все бы ему с дамами да с
красотками; а жена у него старушка, с ним не живет. Прислуги у него три
человека, мужчины: камердинер, повар и буфетчик, и все ему верные, потому
что им жить у него прекрасно; гости часто в карты играют, и приходимые
красотки жалуют, и тогда уже ни в чем нет сожаления. И теперь же, на этих
днях, поехал этот генерал в "Аркадию" или "Ливадию" и пробыл там до
последнего времени, а потом поехал домой в простом намерении раздеться,
божиньке помолиться и бай-бай заснуть; но только что он хотел в дверь свой
ключ вставлять, как вдруг запятая! Сама дверь распахнулась, и на него
вылетает оттуда его буфетчик, бледный, как шут Пьеро, и лопочет незнамо что.
Генерал подумал, что, верно, он немножко винил или тоже приходимую
крошку ожидает, а тот ему отвечает: "Никак нет, ваше превосходительство; а у
нас огромное несчастие: вашего камердинера умирать увезли". Генерал
рассердился. "Как, без меня? Как смели?.. Говори скорей, как это сделалось?"
Буфетчик дрожит и путается языком, но рассказал, что камердинер,
проводивши генерала, совсем был здоров и ходил на рыбный садок, себе рыбу
купил, а потом пошел к графу Шереметеву к второму регента помощнику спевку
слушать а оттуда на возврате встретил приходимую бедную крошку, и принял ее,
и с нею при открытом окне чай пил, а когда пошел ее провожать, то вдруг стал
себя руками на живот брать, а дворники его тут же подхватили под руки, а
городовой засвиристел - и увезли. Он не хотел ехать и не давался - кричал:
- Прощайте, други!.. Ваше превосходительство, заступитесь! - Но они его
они были заняты своим положением и говорили, что ничего не понимают.
Видаясь со своими соседями - кузнецом, лавочником, лесником - и с
своими домохозяевами, я заметил, что они недоумевают: "Какие же это вредные
слова бывают?" Этого им никто объяснить не мог, а им это было очень нужно
знать.
- Ведь вот, - говорили они, - может случиться, что-нибудь такое
умственное услышишь и не поймешь в необъяснении случая, и скассируют
насмерть! Мы не можем узнать агитатора!
Это так говорил лавочник, образованный и красноречивый человек, с
ораторскими дарованиями которого мы ниже еще познакомимся.
То, что предвидел лавочник, то и на самом деле отчасти случилось.
Раз, когда я шел домой леском из Мерекюля, нагоняет меня няня из одного
моего знакомого семейства и говорит, что "в Петербурге уже народ отравляют".
Я ее отговариваю, чтобы она этому не верила, и напоминаю ей про
опасность от генерала Баранова; но она не обращает на мои предостережения
никакого внимания и говорит, что то, что она знает, это тоже произошло от
генерала. - Ну, - говорю я, - если от генерала, то в таком случае
рассказывайте, что вам известно... Но только смотрите, уверены ли вы, что
это точно от генерала?
- От генерала.
И она рассказала историю, которую я здесь передам с возможною
точностью.
IV
Живет у рынка отставной генерал. От команды отставлен, но военных прав
не лишен и ходит в военном образце с поперечиной. На дачу он не любит
ездить, а остается в Петербурге, потому что веселого характера и любит
разъезжать по знакомым, а вечером на закат солнца смотрит и слушает, как
поют француженки. Он пожилой, но очень веселый, и все бы ему с дамами да с
красотками; а жена у него старушка, с ним не живет. Прислуги у него три
человека, мужчины: камердинер, повар и буфетчик, и все ему верные, потому
что им жить у него прекрасно; гости часто в карты играют, и приходимые
красотки жалуют, и тогда уже ни в чем нет сожаления. И теперь же, на этих
днях, поехал этот генерал в "Аркадию" или "Ливадию" и пробыл там до
последнего времени, а потом поехал домой в простом намерении раздеться,
божиньке помолиться и бай-бай заснуть; но только что он хотел в дверь свой
ключ вставлять, как вдруг запятая! Сама дверь распахнулась, и на него
вылетает оттуда его буфетчик, бледный, как шут Пьеро, и лопочет незнамо что.
Генерал подумал, что, верно, он немножко винил или тоже приходимую
крошку ожидает, а тот ему отвечает: "Никак нет, ваше превосходительство; а у
нас огромное несчастие: вашего камердинера умирать увезли". Генерал
рассердился. "Как, без меня? Как смели?.. Говори скорей, как это сделалось?"
Буфетчик дрожит и путается языком, но рассказал, что камердинер,
проводивши генерала, совсем был здоров и ходил на рыбный садок, себе рыбу
купил, а потом пошел к графу Шереметеву к второму регента помощнику спевку
слушать а оттуда на возврате встретил приходимую бедную крошку, и принял ее,
и с нею при открытом окне чай пил, а когда пошел ее провожать, то вдруг стал
себя руками на живот брать, а дворники его тут же подхватили под руки, а
городовой засвиристел - и увезли. Он не хотел ехать и не давался - кричал:
- Прощайте, други!.. Ваше превосходительство, заступитесь! - Но они его