мало не сердится на Марему, а напротив, даже
рада, что та оставила покрывало, сделавшее какое-то удовольствие капризу
больного Пруденция, и добавила, что ей все равно, что об ней станут говорить
или думать в селении, - что все это не стоит одной минуты человеческого
страдания, если ему есть средство помочь.
- О госпожа моя! - радостно вскричала Марема. - Идем же скорее, скорее
спешим в этот дом плача! Ты властна в целой природе милого юноши, и одного
звука твоего голоса, одного твоего приближения будет довольно, чтобы
воззвать Пруденция к жизни, если только мы успеем вбежать под кров Ефросины
ранее, чем совсем остановится движение сердца в груди ее сына.
- Поспешим!
- Поспешим! поспешим!
И они обе схватились за руки и обе ровно и шибко побежали, - одна
ясная, как день, другая темная, как южная ночь... Их волосы веялись в
воздухе, и за ними тихо расстилалось дыхание жизни.
- О, ты спасешь его!.. ты спасешь! - шептала, сжимая на бегу руку
Мелиты, Марема...
- Может быть... - отвечала ей с тихим пожатьем Мелита.
И что же случилось?
Прежде чем быстрые ноги Мелиты и Маремы достигли жилища вдовы Ефросины,
- ужасный припадок оставил Пруденция: он спокойно вздохнул, сел среди пола,
на котором лежал, улыбнулся счастливой улыбкой и, протянув вперед руки,
воскликнул:
- Боги! хвала вам во веки... Сердце Мелиты исполнилось жалости...
Мелита встала... Мелита спешит, чтобы капнуть росинкой участья на мое
сгоревшее сердце... Вот она, вот! Откройте скорее завесу!
И как голос Пруденция звучал уверенностью и силой, то желанье его
тотчас же исполнили, а когда завеса была распахнута, тогда все увидали перед
нею раскрасневшуюся от быстрой ходьбы прекрасную Мелиту, а за нею не менее
красивую в своем роде Марему.
- Вместо одной облегчительницы - к тебе спешат две, - прошептали
сторонние женщины, стоявшие возле Пруденция.
Он же теперь похож был больше всего на ребенка, у которого только что
унялись жестокие муки, от воспоминания о которых ему в одно время и сладко и
больно.
Пруденций сидел и смотрел в лица пришедших и повторял, как дитя,
улыбаясь:
- Вот и она... Мелита... Марема!
XIV
Вдова Ефросина была несказанно рада, что Мелита пришла к ней и сама
воочию могла убедиться, как тяжко страдает Пруденций и как облегчение его
мук прямо зависит от Мелиты, и Мелита все это видела, не спорила с нею.
Доказательства были слишком очевидны, и Мелите сделалось ясно, что ей не
оставалось никакой возможности жить в своем доме в одном и том же селении,
где был дом вдовы Ефросины. Здесь она будет постоянно встречать Пруденция, и
это станет усиливать его мучительную страсть, которой она отвечать не
желает. Каждый человек в этом селении непременно станет укорять ее за
жестокость и будет говорить о ее глупом упрямстве, так как заботу о
сохранении в себе ничем не плененного духа во все времена люди желали
считать за "упрямство". А притом до безумия достигшая страсть Пруденция
заставляла бояться, как бы он в один из подобных порывов не посягнул на свою
жизнь, и тогда горю осиротелой вдовы Ефросины не будет предела, а доброй
Мелите не снесть вида всех этих бедствий, в которых все непременно станут ее
считать виноватой. Еще оставалось ей разве одно: тайно покинуть дом и
селение и скрыться навеки... Мелита на
рада, что та оставила покрывало, сделавшее какое-то удовольствие капризу
больного Пруденция, и добавила, что ей все равно, что об ней станут говорить
или думать в селении, - что все это не стоит одной минуты человеческого
страдания, если ему есть средство помочь.
- О госпожа моя! - радостно вскричала Марема. - Идем же скорее, скорее
спешим в этот дом плача! Ты властна в целой природе милого юноши, и одного
звука твоего голоса, одного твоего приближения будет довольно, чтобы
воззвать Пруденция к жизни, если только мы успеем вбежать под кров Ефросины
ранее, чем совсем остановится движение сердца в груди ее сына.
- Поспешим!
- Поспешим! поспешим!
И они обе схватились за руки и обе ровно и шибко побежали, - одна
ясная, как день, другая темная, как южная ночь... Их волосы веялись в
воздухе, и за ними тихо расстилалось дыхание жизни.
- О, ты спасешь его!.. ты спасешь! - шептала, сжимая на бегу руку
Мелиты, Марема...
- Может быть... - отвечала ей с тихим пожатьем Мелита.
И что же случилось?
Прежде чем быстрые ноги Мелиты и Маремы достигли жилища вдовы Ефросины,
- ужасный припадок оставил Пруденция: он спокойно вздохнул, сел среди пола,
на котором лежал, улыбнулся счастливой улыбкой и, протянув вперед руки,
воскликнул:
- Боги! хвала вам во веки... Сердце Мелиты исполнилось жалости...
Мелита встала... Мелита спешит, чтобы капнуть росинкой участья на мое
сгоревшее сердце... Вот она, вот! Откройте скорее завесу!
И как голос Пруденция звучал уверенностью и силой, то желанье его
тотчас же исполнили, а когда завеса была распахнута, тогда все увидали перед
нею раскрасневшуюся от быстрой ходьбы прекрасную Мелиту, а за нею не менее
красивую в своем роде Марему.
- Вместо одной облегчительницы - к тебе спешат две, - прошептали
сторонние женщины, стоявшие возле Пруденция.
Он же теперь похож был больше всего на ребенка, у которого только что
унялись жестокие муки, от воспоминания о которых ему в одно время и сладко и
больно.
Пруденций сидел и смотрел в лица пришедших и повторял, как дитя,
улыбаясь:
- Вот и она... Мелита... Марема!
XIV
Вдова Ефросина была несказанно рада, что Мелита пришла к ней и сама
воочию могла убедиться, как тяжко страдает Пруденций и как облегчение его
мук прямо зависит от Мелиты, и Мелита все это видела, не спорила с нею.
Доказательства были слишком очевидны, и Мелите сделалось ясно, что ей не
оставалось никакой возможности жить в своем доме в одном и том же селении,
где был дом вдовы Ефросины. Здесь она будет постоянно встречать Пруденция, и
это станет усиливать его мучительную страсть, которой она отвечать не
желает. Каждый человек в этом селении непременно станет укорять ее за
жестокость и будет говорить о ее глупом упрямстве, так как заботу о
сохранении в себе ничем не плененного духа во все времена люди желали
считать за "упрямство". А притом до безумия достигшая страсть Пруденция
заставляла бояться, как бы он в один из подобных порывов не посягнул на свою
жизнь, и тогда горю осиротелой вдовы Ефросины не будет предела, а доброй
Мелите не снесть вида всех этих бедствий, в которых все непременно станут ее
считать виноватой. Еще оставалось ей разве одно: тайно покинуть дом и
селение и скрыться навеки... Мелита на