сина обняла ее и прямо сказала ей, что она пришла к ней
для того, чтобы просить ее согласиться на новый брак с страстно влюбленным в
нее Пруденцием, но Мелита воскликнула:
- Как! опять брак!.. Опять снова обеты и снова заботы об их исполнении?
О, никогда и ни за что на свете!
- Но чем же противен тебе сын мой Пруденций?
- Твой сын мне ничем не противен, но мне противны обязательства нового
брака.
- Почему же?
- Я не считаю за лучшее в жизни думать всегда об угождениях мужу.
- Что же может быть лучше этого?
- Что лучше этого?.. Жить для общего блага, а особливо тех, кому трудно
живется на свете. В этом есть воля отца нашего бога.
- Боги желают, чтобы люди жили и размножались. Мелита молчала.
- В самом деле, что превзойдет воспитание честных граждан в своих
детях?
- Помощь всем детям чужим вырастать при меньших страданиях.
- Ты говоришь непонятные и неприятные мысли, Мелита!
- Я говорю простые самые мысли.
- Ты хочешь остаться одна?
- Зачем же? Я буду при тех, кому могу сделать услугу или пользу.
- Так вот и начни: сделай услугу; проникнись сожаленьем к тоске и
страданиям страстно влюбленного в тебя моего сына! Тронься стенаниями
невинного Пруденция, который так много терпит, потому что весь женский род
для него воплощается в одной только Мелите...
- Ах, оставь это, вдова Ефросина! Кто жаждет того, чего жаждет сын
твой, тот не иссохнет от жажды.
- Да, - продолжала вдова, - вот как Мелита жестока! Мелита не внемлет
ему и даже не чувствует никакого состраданья к слезам, которые текут по
сморщенным щекам ее тетки и матери Пруденция, бедной вдовы Ефросины.
Мелита взглянула на Ефросину и увидала, что в самом деле все лицо ее
мокро и по щекам быстро бегут потоками слезы.
- Это жестоко со стороны вас обоих, - сказала Мелита.
Но Ефросина закачала головою и сказала:
- И это ты же говоришь о жестокости!
- Да, это я говорю о вашей жестокости и не укоряю вас, но только хочу,
чтобы вы меня поняли. Вот теперь я скажу, в чем вы жестоки: я верю, что
людям дано средство жить веки веков и что от человека зависит войти в эту
вечную жизнь или угаснуть в пределах короткого часа, пока наша свеча горит
здесь на земле. Вот так мне дано, что дух мой проснулся от природного сна,
и, проснувшись, он слышит голос, который его громко зовет, и велит ему
бросать долой с себя всякие путы... Мой дух хочет бежать туда, откуда слышен
ему зов, а вы опять хотите мне спутать ноги страстными привязанностями и
навязывать мне обеты, которых я давать не могу, потому что... я не могу
никому обещаться...
- Неужели же ты чувствуешь себя такою непостоянною?
- Да что ты пристаешь ко мне с постоянством! В чем надо застыть... в
каком постоянстве? Я сегодня такая, как есть, а, быть может, завтра же дух
мой увидит еще что-нибудь шире, и когда подрастут его крылья, он устремится
куда-нибудь выше и дальше... в вечность!..
- Чего же и лучше! - перебила ее Ефросина, - вот и пожертвуй собою -
соверши счастье Пруденция, который так страстно влюблен в тебя и так ужасно
страдает, что теряет различие между тем, что видит в яве и что ему грезится
в мучительных снах. Бедный ребенок! Воображенье его с тобою не расстается ни
на минуту, а уста его постоянно шепчут имя Мелиты. Бедный Пруденций! Сгорая
огнем юных желаний, уста его лобзают воздух, в кот
для того, чтобы просить ее согласиться на новый брак с страстно влюбленным в
нее Пруденцием, но Мелита воскликнула:
- Как! опять брак!.. Опять снова обеты и снова заботы об их исполнении?
О, никогда и ни за что на свете!
- Но чем же противен тебе сын мой Пруденций?
- Твой сын мне ничем не противен, но мне противны обязательства нового
брака.
- Почему же?
- Я не считаю за лучшее в жизни думать всегда об угождениях мужу.
- Что же может быть лучше этого?
- Что лучше этого?.. Жить для общего блага, а особливо тех, кому трудно
живется на свете. В этом есть воля отца нашего бога.
- Боги желают, чтобы люди жили и размножались. Мелита молчала.
- В самом деле, что превзойдет воспитание честных граждан в своих
детях?
- Помощь всем детям чужим вырастать при меньших страданиях.
- Ты говоришь непонятные и неприятные мысли, Мелита!
- Я говорю простые самые мысли.
- Ты хочешь остаться одна?
- Зачем же? Я буду при тех, кому могу сделать услугу или пользу.
- Так вот и начни: сделай услугу; проникнись сожаленьем к тоске и
страданиям страстно влюбленного в тебя моего сына! Тронься стенаниями
невинного Пруденция, который так много терпит, потому что весь женский род
для него воплощается в одной только Мелите...
- Ах, оставь это, вдова Ефросина! Кто жаждет того, чего жаждет сын
твой, тот не иссохнет от жажды.
- Да, - продолжала вдова, - вот как Мелита жестока! Мелита не внемлет
ему и даже не чувствует никакого состраданья к слезам, которые текут по
сморщенным щекам ее тетки и матери Пруденция, бедной вдовы Ефросины.
Мелита взглянула на Ефросину и увидала, что в самом деле все лицо ее
мокро и по щекам быстро бегут потоками слезы.
- Это жестоко со стороны вас обоих, - сказала Мелита.
Но Ефросина закачала головою и сказала:
- И это ты же говоришь о жестокости!
- Да, это я говорю о вашей жестокости и не укоряю вас, но только хочу,
чтобы вы меня поняли. Вот теперь я скажу, в чем вы жестоки: я верю, что
людям дано средство жить веки веков и что от человека зависит войти в эту
вечную жизнь или угаснуть в пределах короткого часа, пока наша свеча горит
здесь на земле. Вот так мне дано, что дух мой проснулся от природного сна,
и, проснувшись, он слышит голос, который его громко зовет, и велит ему
бросать долой с себя всякие путы... Мой дух хочет бежать туда, откуда слышен
ему зов, а вы опять хотите мне спутать ноги страстными привязанностями и
навязывать мне обеты, которых я давать не могу, потому что... я не могу
никому обещаться...
- Неужели же ты чувствуешь себя такою непостоянною?
- Да что ты пристаешь ко мне с постоянством! В чем надо застыть... в
каком постоянстве? Я сегодня такая, как есть, а, быть может, завтра же дух
мой увидит еще что-нибудь шире, и когда подрастут его крылья, он устремится
куда-нибудь выше и дальше... в вечность!..
- Чего же и лучше! - перебила ее Ефросина, - вот и пожертвуй собою -
соверши счастье Пруденция, который так страстно влюблен в тебя и так ужасно
страдает, что теряет различие между тем, что видит в яве и что ему грезится
в мучительных снах. Бедный ребенок! Воображенье его с тобою не расстается ни
на минуту, а уста его постоянно шепчут имя Мелиты. Бедный Пруденций! Сгорая
огнем юных желаний, уста его лобзают воздух, в кот