мает: благоволите
вспомнить башмаки, или, лучше сказать, историю о башмаках, которые столь
часто были предметом шуток в наших собеседованиях, те башмаки, которые
Филетер обещал принести Катерине Астафьевне в Крыму и двадцать лет купить их
не собрался, и буде вы себе теперь это привели на память, то представьте же,
что майор, однако, весьма удачно сию небрежность свою поправил, и идучи, по
освобождении своем, домой, первое, что сделал, то зашел в склад с кожевенным
товаром и купил в оном для доброй супруги своей давно ею жданные башмаки,
кои на нее на мертвую и надеты, и в коих она и в гроб нами честно положена,
так как, помните, сама не раз ему говорила, что "придет-де та пора, что ты
купишь мне башмаки, но уже будет поздно, и они меня не порадуют". Совершенно
так все оно и случилось по ее прорицанию, на что я и обратил его
внимательность. Форов был прежалкий: он все время похорон даже нервно дрожал
и сердился, кусал ногти и, не чувствуя слез, кои из глаз его выпрыгивали, до
того представлялся грубым и неласковым, что даже не хотел подойти ко гробу и
поцеловать жену, и отвечал: "Зачем я стану ее мертвую целовать, когда я ее
вволю живую целовал". Так религиозно храня свое грубое неверие и
представляясь бесчувственным, он и не прощался с покойною: уверяя, что он с
мертвыми никаких отношений не умеет соблюдать и все это считает за глупые
церемонии. Но подивитесь же, какая с самим с ним произошла глупость: по
погребении Катерины Астафьевны, он, не зная как с собой справиться и
все-таки супротив самой натуры своей строптствуя, испил до дна тяжелую чашу
испытания и, бродя там и сям, очутился ночью на кладбище, влекомый,
разумеется, существующею силой самой любви к несуществующему уже субъекту, и
здесь он соблаговолил присесть и, надо думать не противу своей воли,
просидел целую ночь, припадая и плача (по его словам, оттого будто, что
немножко лишнее на нутро принял), но как бы там ни было, творя сей седален
на хвалитех, он получил там сильную простуду и в результате оной перекосило
его самого, как и его покойницу Катерину Астафьевну, но только с сообразным
отличием, так что его отец Кондратий щелкнул не с правой стороны на левую, а
с левой на правую, дабы он, буде вздумает, мог бы еще правою рукой
перекреститься, а левою ногой сатану отбрыкнуть. Не знаю, однако же,
удосужится ли его высокоблагородие это сделать, ибо после сего, полученного
им первого предостережения, весьма возможно вскоре и второе, а потом с
третьим все издание его брения и вовсе может быть закрыто. До сих пор по
крайней мере он не хочет еще мне доверять и даже на самое сие
предостережение весьма злится, и как оный утонувший в пьяном виде в канаве
бодростинский Сид изрыгает похвальбу, что, пожалуй, всех нас переживет и
научит, как можно никаких предостережений не слушаться. Но, впрочем, его вы
скоро самолично увидите, так как господин майор, тяжело двигая правою ногой,
быстро собирается течь в оный ваш всепоглощающий Петербург, а причину своей
поездки от меня скрывает, говоря, что я ее не одобрю, а он не желает
разбиваться в своих мыслях, ибо делает то, что вздумал единственно лишь
именно ввиду обстоятельств и побуждаемый к тому полученным им первым
предостережением. На днях вы его сами узрите, и тогда мне придется вам
завидовать, что вы опять и на чужбине, в оном
вспомнить башмаки, или, лучше сказать, историю о башмаках, которые столь
часто были предметом шуток в наших собеседованиях, те башмаки, которые
Филетер обещал принести Катерине Астафьевне в Крыму и двадцать лет купить их
не собрался, и буде вы себе теперь это привели на память, то представьте же,
что майор, однако, весьма удачно сию небрежность свою поправил, и идучи, по
освобождении своем, домой, первое, что сделал, то зашел в склад с кожевенным
товаром и купил в оном для доброй супруги своей давно ею жданные башмаки,
кои на нее на мертвую и надеты, и в коих она и в гроб нами честно положена,
так как, помните, сама не раз ему говорила, что "придет-де та пора, что ты
купишь мне башмаки, но уже будет поздно, и они меня не порадуют". Совершенно
так все оно и случилось по ее прорицанию, на что я и обратил его
внимательность. Форов был прежалкий: он все время похорон даже нервно дрожал
и сердился, кусал ногти и, не чувствуя слез, кои из глаз его выпрыгивали, до
того представлялся грубым и неласковым, что даже не хотел подойти ко гробу и
поцеловать жену, и отвечал: "Зачем я стану ее мертвую целовать, когда я ее
вволю живую целовал". Так религиозно храня свое грубое неверие и
представляясь бесчувственным, он и не прощался с покойною: уверяя, что он с
мертвыми никаких отношений не умеет соблюдать и все это считает за глупые
церемонии. Но подивитесь же, какая с самим с ним произошла глупость: по
погребении Катерины Астафьевны, он, не зная как с собой справиться и
все-таки супротив самой натуры своей строптствуя, испил до дна тяжелую чашу
испытания и, бродя там и сям, очутился ночью на кладбище, влекомый,
разумеется, существующею силой самой любви к несуществующему уже субъекту, и
здесь он соблаговолил присесть и, надо думать не противу своей воли,
просидел целую ночь, припадая и плача (по его словам, оттого будто, что
немножко лишнее на нутро принял), но как бы там ни было, творя сей седален
на хвалитех, он получил там сильную простуду и в результате оной перекосило
его самого, как и его покойницу Катерину Астафьевну, но только с сообразным
отличием, так что его отец Кондратий щелкнул не с правой стороны на левую, а
с левой на правую, дабы он, буде вздумает, мог бы еще правою рукой
перекреститься, а левою ногой сатану отбрыкнуть. Не знаю, однако же,
удосужится ли его высокоблагородие это сделать, ибо после сего, полученного
им первого предостережения, весьма возможно вскоре и второе, а потом с
третьим все издание его брения и вовсе может быть закрыто. До сих пор по
крайней мере он не хочет еще мне доверять и даже на самое сие
предостережение весьма злится, и как оный утонувший в пьяном виде в канаве
бодростинский Сид изрыгает похвальбу, что, пожалуй, всех нас переживет и
научит, как можно никаких предостережений не слушаться. Но, впрочем, его вы
скоро самолично увидите, так как господин майор, тяжело двигая правою ногой,
быстро собирается течь в оный ваш всепоглощающий Петербург, а причину своей
поездки от меня скрывает, говоря, что я ее не одобрю, а он не желает
разбиваться в своих мыслях, ибо делает то, что вздумал единственно лишь
именно ввиду обстоятельств и побуждаемый к тому полученным им первым
предостережением. На днях вы его сами узрите, и тогда мне придется вам
завидовать, что вы опять и на чужбине, в оном