ешен за могилой и
успокоен, что я не всю ее жизнь погубил и что она будет еще хоть
сколько-нибудь счастлива прежде, чем мы встретимся там, где нет ни жен, ни
мужей и где я хочу быть прощен от нее во всем, что сделал ей злого.
Если жена моя, прочтя эти строки, увидит, что я ошибался и что она
никогда не любила того, о ком я говорю, то она должна поправить мою ошибку,
предав это письмо сожжению; но если я разгадал ее сердце, то да не оскорбит
она меня неискренностию и передаст это письмо тому, кто его ей вручил.
Такова моя воля, которую я завещаю исполнить".
Далее была черта и под нею следующая приписка:
"Андрей Иваныч! Я знал и знаю, что моя жена любит вас с тою покойною
глубиной, к которой она способна и с которою делала все в своей жизни.
Примите ее из рук мертвеца, желающего вам с нею всякого счастия. Если я прав
и понимаю ваши желания, то вы должны прочесть ей вслух это мое письмо, когда
она вам его передаст".
- Я прочел, - сказал Подозеров.
- Слышу, - отвечала, закрыв рукой глаза, генеральша и, отворотись,
добавила, - теперь уйдите пока, Андрей Иваныч.
На другой день Подозеров пришел к Синтяниной позже часа, в который он
обыкновенно ее навещал, и застал ее чем-то занятою в ее спальне.
Она вышла к нему через несколько минут и не успели они повидаться, как
вдруг кто-то позвонил, и прежде чем хозяйка и гость могли сообразить, кто бы
мог быть этим посетителем, густой бас, осведомлявшийся об Александре
Ивановне, выдал майора Форова.
Филетер Иваныч был точно тот же, каким мы его всегда привыкли видеть, в
своем вечном черном, полузастегнутом сюртуке, в военной фуражке с кокардой и
с толстою папиросой в руке, но он держал больную левую руку за бортом
сюртука и немножко волок правою ногой.
- Здравствуйте-с, здравствуйте! - отвечал он на радостные приветствия
хозяйки и сейчас же, поцеловав ее руку, обратился к Подозерову. - Ну что же
это за протоканальи такие у вас архитекторы-то? А?
- А что такое?
- Да как же-с: идут ступени на лестнице и вдруг терраса и посредине
террасы, где не ожидаешь, еще опять ступень, идешь, хлоп и растянулся. Ведь
за это вешать надо их брата.
- Да бросьте вы о лестницах! - перебила его генеральша, - говорите
скорее о том, откуда вы и что там у нас?
- Откуда - сами знаете, а насчет того, что у нас, то у нас ничего: про-
изошел небольшой "мор зверей", но еще довольно скотов сохраняются вживе.
- Да звери бы пусть умирали...
- Ну, уж извините меня, а я не так думаю, - мне звери милее скотин. При
этой смете, позвольте доложить, что господин и госпожа Ропшины вам
кланяются: они еще не издохли и даже не собираются.
- Но ваша жена! ваша жена!
- Она умерла.
- И вы об этом так равнодушно говорите?
- А что же вы хотите, чтоб я выл, как собака, чтобы меня за это от всех
ворот гнали? Благодарю-с. Да я, может быть, и сам скоро умру.
- Да вы простите меня, Филетер Иванович, вы, пожалуйста, не пейте, а то
в самом деле...
- Ну, уж сделайте ваше одолжение, - перебил майор, - никогда не
пробуйте надо мною двух штук: не совращайте меня в христианскую веру, потому
что я через это против нее больше ожесточаюсь, и не уговаривайте меня вина
не пить, потому что я после таких увещаний должен вдвое пить, - это уж у
меня такое правило. И притом же мне теперь совсем не до того: пить или не
успокоен, что я не всю ее жизнь погубил и что она будет еще хоть
сколько-нибудь счастлива прежде, чем мы встретимся там, где нет ни жен, ни
мужей и где я хочу быть прощен от нее во всем, что сделал ей злого.
Если жена моя, прочтя эти строки, увидит, что я ошибался и что она
никогда не любила того, о ком я говорю, то она должна поправить мою ошибку,
предав это письмо сожжению; но если я разгадал ее сердце, то да не оскорбит
она меня неискренностию и передаст это письмо тому, кто его ей вручил.
Такова моя воля, которую я завещаю исполнить".
Далее была черта и под нею следующая приписка:
"Андрей Иваныч! Я знал и знаю, что моя жена любит вас с тою покойною
глубиной, к которой она способна и с которою делала все в своей жизни.
Примите ее из рук мертвеца, желающего вам с нею всякого счастия. Если я прав
и понимаю ваши желания, то вы должны прочесть ей вслух это мое письмо, когда
она вам его передаст".
- Я прочел, - сказал Подозеров.
- Слышу, - отвечала, закрыв рукой глаза, генеральша и, отворотись,
добавила, - теперь уйдите пока, Андрей Иваныч.
На другой день Подозеров пришел к Синтяниной позже часа, в который он
обыкновенно ее навещал, и застал ее чем-то занятою в ее спальне.
Она вышла к нему через несколько минут и не успели они повидаться, как
вдруг кто-то позвонил, и прежде чем хозяйка и гость могли сообразить, кто бы
мог быть этим посетителем, густой бас, осведомлявшийся об Александре
Ивановне, выдал майора Форова.
Филетер Иваныч был точно тот же, каким мы его всегда привыкли видеть, в
своем вечном черном, полузастегнутом сюртуке, в военной фуражке с кокардой и
с толстою папиросой в руке, но он держал больную левую руку за бортом
сюртука и немножко волок правою ногой.
- Здравствуйте-с, здравствуйте! - отвечал он на радостные приветствия
хозяйки и сейчас же, поцеловав ее руку, обратился к Подозерову. - Ну что же
это за протоканальи такие у вас архитекторы-то? А?
- А что такое?
- Да как же-с: идут ступени на лестнице и вдруг терраса и посредине
террасы, где не ожидаешь, еще опять ступень, идешь, хлоп и растянулся. Ведь
за это вешать надо их брата.
- Да бросьте вы о лестницах! - перебила его генеральша, - говорите
скорее о том, откуда вы и что там у нас?
- Откуда - сами знаете, а насчет того, что у нас, то у нас ничего: про-
изошел небольшой "мор зверей", но еще довольно скотов сохраняются вживе.
- Да звери бы пусть умирали...
- Ну, уж извините меня, а я не так думаю, - мне звери милее скотин. При
этой смете, позвольте доложить, что господин и госпожа Ропшины вам
кланяются: они еще не издохли и даже не собираются.
- Но ваша жена! ваша жена!
- Она умерла.
- И вы об этом так равнодушно говорите?
- А что же вы хотите, чтоб я выл, как собака, чтобы меня за это от всех
ворот гнали? Благодарю-с. Да я, может быть, и сам скоро умру.
- Да вы простите меня, Филетер Иванович, вы, пожалуйста, не пейте, а то
в самом деле...
- Ну, уж сделайте ваше одолжение, - перебил майор, - никогда не
пробуйте надо мною двух штук: не совращайте меня в христианскую веру, потому
что я через это против нее больше ожесточаюсь, и не уговаривайте меня вина
не пить, потому что я после таких увещаний должен вдвое пить, - это уж у
меня такое правило. И притом же мне теперь совсем не до того: пить или не