.. знаете, который был
там?..
- Ворошилов, - сухо подсказала генеральша.
- Вот именно!.. Но дело в том, какие он мне сообщил чудеса: во-первых,
он сам, все это открывший, чуть не остался виноват в том, зачем открыл,
потому что в дело вмешалось соперничество двух наблюдательных персон, бывших
на ножах. Оттого все так в комок да в кучу и свертелось. Да что об этом
толковать. Я лучше сообщу вам приятную новость. Майор Форов освобожден, и
арест ему вменен в наказание.
- Да, слава Богу, бедная Катя теперь оживет.
- Оживет? Гм!.. Вот будет странность.
- А что же с ней такое? - живо вмешался Подозеров.
- Что с ней тако-ое? - переспросил генерал. - Да разве Alexandrine вам
ничего не сказала?
- Нет; да и Катерина Астафьевна сама мне тоже, как уехала, ничего не
пишет.
- Чему же вы тут удивляетесь?
- Да все-таки хоть бы немного, а следовало бы написать.
- А если нечем-с написать-то?
- Как так?
- У бедной Кати был легкий удар, - молвила генеральша.
- Наперекоски хватило-с: правая рука и левая нога отнялись.
- Какое несчастие!
- Да-с; подбираемся-с, подбираемся... и заметьте-с, что довольно дружно
один за другим. А ведь в существе нечему здесь много и удивляться: всему
этому так надлежало и быть: жили, жили долго, и наступила пора давать другим
место жить. Это всегда так бывает, что смерти вдруг так и хлынут, будто
мешок прорвется. Катерина же Астафьевна, знаете, женщина тучная, с сердцем
нетерпячим... приехала к нам как раз во время похорон Веры, узнала, что муж
в тюрьме, и повезла ногой и руку повесила.
- Но позвольте же: ей всего сорок пять, сорок шесть лет? - перебил
Подозеров.
- Даже сорок четыре, - поправила Синтянина.
- Ну так что же-с такое? Хотите верно сказать, что, мол, надо лечить?
Ее и лечили.
- Ну-с, и что же?
- И ничего: лекаря мази выписывают, в аптеках деньги берут, а она все
левою рукою крестится и хвалит Бога: "прав Ты, Боже, меня наказуя; дай Ты
грешной плоти моей настрадаться".
- Женщина благороднейшего характера и великой души, - произнес
Подозеров.
- Катя - ангел, - заключила Синтянина, - и она...
- Выздоровеет? Разумеется, выздоровеет, - говорил, стараясь придать
голосу как можно более уверенности, Подозеров.
- Нет, она умрет, - отвечала, слегка побледнев, генеральша.
- Умрет? Почему?
Александра Ивановна пожала плечами и проговорила:
- Не знаю сама почему... но так как-то... она здесь все совершила
земное... По переходе Синтяниных в их новое помещение, на другой день
вечером, все эти три лица опять собрались вместе и, ведя тихую беседу пред
камином, вспоминали немногих милых им лиц, остающихся еще там, на теплых
пажитях, и заговорили о Евангеле и о Форове. Собеседники припоминали то те,
то другие из оригинальных выходок майора, слегка посмеивались над его
безверием и напускным нигилизмом, и все соглашались, что не дай Бог ему
пережить Катерину Астафьевну, что он этого наверно не перенесет. Среди
такого рода беседы вдруг неожиданно дрогнул дверной звонок и почтальон подал
письмо, адресованное генералу в Москву, а оттуда пересланное в Петербург, в
гостиницу, и там направленное наконец сюда, на новое его помещение.
- Это письмо от отца Евангела, - сказал генерал, - и притом большое
письмо: все вижу пестреют в строках имена. Верно нов
там?..
- Ворошилов, - сухо подсказала генеральша.
- Вот именно!.. Но дело в том, какие он мне сообщил чудеса: во-первых,
он сам, все это открывший, чуть не остался виноват в том, зачем открыл,
потому что в дело вмешалось соперничество двух наблюдательных персон, бывших
на ножах. Оттого все так в комок да в кучу и свертелось. Да что об этом
толковать. Я лучше сообщу вам приятную новость. Майор Форов освобожден, и
арест ему вменен в наказание.
- Да, слава Богу, бедная Катя теперь оживет.
- Оживет? Гм!.. Вот будет странность.
- А что же с ней такое? - живо вмешался Подозеров.
- Что с ней тако-ое? - переспросил генерал. - Да разве Alexandrine вам
ничего не сказала?
- Нет; да и Катерина Астафьевна сама мне тоже, как уехала, ничего не
пишет.
- Чему же вы тут удивляетесь?
- Да все-таки хоть бы немного, а следовало бы написать.
- А если нечем-с написать-то?
- Как так?
- У бедной Кати был легкий удар, - молвила генеральша.
- Наперекоски хватило-с: правая рука и левая нога отнялись.
- Какое несчастие!
- Да-с; подбираемся-с, подбираемся... и заметьте-с, что довольно дружно
один за другим. А ведь в существе нечему здесь много и удивляться: всему
этому так надлежало и быть: жили, жили долго, и наступила пора давать другим
место жить. Это всегда так бывает, что смерти вдруг так и хлынут, будто
мешок прорвется. Катерина же Астафьевна, знаете, женщина тучная, с сердцем
нетерпячим... приехала к нам как раз во время похорон Веры, узнала, что муж
в тюрьме, и повезла ногой и руку повесила.
- Но позвольте же: ей всего сорок пять, сорок шесть лет? - перебил
Подозеров.
- Даже сорок четыре, - поправила Синтянина.
- Ну так что же-с такое? Хотите верно сказать, что, мол, надо лечить?
Ее и лечили.
- Ну-с, и что же?
- И ничего: лекаря мази выписывают, в аптеках деньги берут, а она все
левою рукою крестится и хвалит Бога: "прав Ты, Боже, меня наказуя; дай Ты
грешной плоти моей настрадаться".
- Женщина благороднейшего характера и великой души, - произнес
Подозеров.
- Катя - ангел, - заключила Синтянина, - и она...
- Выздоровеет? Разумеется, выздоровеет, - говорил, стараясь придать
голосу как можно более уверенности, Подозеров.
- Нет, она умрет, - отвечала, слегка побледнев, генеральша.
- Умрет? Почему?
Александра Ивановна пожала плечами и проговорила:
- Не знаю сама почему... но так как-то... она здесь все совершила
земное... По переходе Синтяниных в их новое помещение, на другой день
вечером, все эти три лица опять собрались вместе и, ведя тихую беседу пред
камином, вспоминали немногих милых им лиц, остающихся еще там, на теплых
пажитях, и заговорили о Евангеле и о Форове. Собеседники припоминали то те,
то другие из оригинальных выходок майора, слегка посмеивались над его
безверием и напускным нигилизмом, и все соглашались, что не дай Бог ему
пережить Катерину Астафьевну, что он этого наверно не перенесет. Среди
такого рода беседы вдруг неожиданно дрогнул дверной звонок и почтальон подал
письмо, адресованное генералу в Москву, а оттуда пересланное в Петербург, в
гостиницу, и там направленное наконец сюда, на новое его помещение.
- Это письмо от отца Евангела, - сказал генерал, - и притом большое
письмо: все вижу пестреют в строках имена. Верно нов