ю
возможность сойти с земли без твоего посредства? Дело, брат: стой за своих
горою!
- А вот я посмотрю, - перебил Евангел.
- Что это?
- Как ты сам.
- Умирать, что ли, как буду?
- Да.
- Будь уверен, что по всем правилам искусства окончу, - исповедаюсь и
причащусь. Я ведь тебе это давно говорил и еще раз скажу: я, брат, здоровый
реалист и вздора не люблю: я не захочу, чтобы кому-нибудь со мною, с
мертвым, хлопоты были, - все соблюду и приму "как сказано".
- Нет; ты взаправду пустой человек.
- Да почему же? что ты все только ругаешься!
- Да вот так... хочу тебя так назвать и называю, а хочешь добиться, так
вот почему: не уверяй, как поведешь себя, когда смерть пристигнет. Это дело
строгое.
- Что говорить, я и не спорю - момент острый, это не то что гранпасьянс
раскладывать. Однако, вот мы пришли, - будет тебе надо мной в
проповедничестве упражняться: я и Босюэта и Бурдалу когда-то читал и все без
покаяния остался. Теперь давай думать, куда нам идти: в дом или в контору?
Но, придя на деревню, они были поражены собранною на улице огромною
толпой, окруженною пешим и конным конвоем: им в голову не приходило, что это
усмиряют бунт, они не предвидели никакого повода для бунта и потому, когда
наскакавшие на них казаки остановились, не зная, что им далее делать, то
Форов с удивлением, но без всякого испуга, спросил их:
- Что это такое? Что вам надо, ребята?
Казаки, видя перед собой священника и человека в военной фуражке с
кокардой, начали озираться на начальство, но оттуда тотчас же отделился
офицер и, дав лошади шпоры, понесся сюда с криком:
- Бери их!
Казаки спрыгнули с коней и бросились на Евангела; тот не трогался, но
Форов отскочил назад и прыгнул к ближайшему строению, чтобы иметь у себя за
спиной защиту, но не успел он пробежать несколько шагов, как увидел пред
собою трех солдат, державших его за руки, меж тем как третий приставил ему к
груди сверкающий штык. Маленький пехотный поручик с потным лбом юлил вокруг
его и, закурив тоненькую папироску у одного из двух стоявших к Форову спиной
господ, крикнул:
- Заряжай его... то бишь: веди его! веди!
- Пошел! - крикнул сзади майора козлиный голос, и здоровый унтер?
офицер усердно толкнул Форова в спину.
Маленький поручик остался на месте ареста Форова и опять закуривал свою
тонкую папироску у двух особ, которых Форов не рассмотрел в первую минуту;
но, огибая теперь угол у выхода на улицу, он взглянул мимоходом на этих
людей и узнал в них Горданова, в дорожной енотовой шубе, и Ворошилова, в
касторовом пальто с камчатским бобром. Бесстрастное, гладко выбритое
чиновничье лицо Ворошилова и в эту минуту было невозмутимо, но его
серо-голубые глаза не без участия следили за конвоируемым майором. По
крайней мере так показалось Форову, и он вдруг почувствовал к этому человеку
доверие и закричал ему:
- Милостивый государь! скажите кому-нибудь, пожалуйста, что там на
рубеже за парком валяется в канаве мертвая сестра господина Висленева,
Лариса Платоновна Подозерова: она зарезалась.
Глава двадцать четвертая
На ворах загораются шапки
Дом и усадьба Бодростиных представляли нечто ужасное. В большом зале,
где происходил вчерашний пир, по-прежнему лежал на столе труп Бодростина, а
в боковой маленькой зале нижнего этажа пристр
возможность сойти с земли без твоего посредства? Дело, брат: стой за своих
горою!
- А вот я посмотрю, - перебил Евангел.
- Что это?
- Как ты сам.
- Умирать, что ли, как буду?
- Да.
- Будь уверен, что по всем правилам искусства окончу, - исповедаюсь и
причащусь. Я ведь тебе это давно говорил и еще раз скажу: я, брат, здоровый
реалист и вздора не люблю: я не захочу, чтобы кому-нибудь со мною, с
мертвым, хлопоты были, - все соблюду и приму "как сказано".
- Нет; ты взаправду пустой человек.
- Да почему же? что ты все только ругаешься!
- Да вот так... хочу тебя так назвать и называю, а хочешь добиться, так
вот почему: не уверяй, как поведешь себя, когда смерть пристигнет. Это дело
строгое.
- Что говорить, я и не спорю - момент острый, это не то что гранпасьянс
раскладывать. Однако, вот мы пришли, - будет тебе надо мной в
проповедничестве упражняться: я и Босюэта и Бурдалу когда-то читал и все без
покаяния остался. Теперь давай думать, куда нам идти: в дом или в контору?
Но, придя на деревню, они были поражены собранною на улице огромною
толпой, окруженною пешим и конным конвоем: им в голову не приходило, что это
усмиряют бунт, они не предвидели никакого повода для бунта и потому, когда
наскакавшие на них казаки остановились, не зная, что им далее делать, то
Форов с удивлением, но без всякого испуга, спросил их:
- Что это такое? Что вам надо, ребята?
Казаки, видя перед собой священника и человека в военной фуражке с
кокардой, начали озираться на начальство, но оттуда тотчас же отделился
офицер и, дав лошади шпоры, понесся сюда с криком:
- Бери их!
Казаки спрыгнули с коней и бросились на Евангела; тот не трогался, но
Форов отскочил назад и прыгнул к ближайшему строению, чтобы иметь у себя за
спиной защиту, но не успел он пробежать несколько шагов, как увидел пред
собою трех солдат, державших его за руки, меж тем как третий приставил ему к
груди сверкающий штык. Маленький пехотный поручик с потным лбом юлил вокруг
его и, закурив тоненькую папироску у одного из двух стоявших к Форову спиной
господ, крикнул:
- Заряжай его... то бишь: веди его! веди!
- Пошел! - крикнул сзади майора козлиный голос, и здоровый унтер?
офицер усердно толкнул Форова в спину.
Маленький поручик остался на месте ареста Форова и опять закуривал свою
тонкую папироску у двух особ, которых Форов не рассмотрел в первую минуту;
но, огибая теперь угол у выхода на улицу, он взглянул мимоходом на этих
людей и узнал в них Горданова, в дорожной енотовой шубе, и Ворошилова, в
касторовом пальто с камчатским бобром. Бесстрастное, гладко выбритое
чиновничье лицо Ворошилова и в эту минуту было невозмутимо, но его
серо-голубые глаза не без участия следили за конвоируемым майором. По
крайней мере так показалось Форову, и он вдруг почувствовал к этому человеку
доверие и закричал ему:
- Милостивый государь! скажите кому-нибудь, пожалуйста, что там на
рубеже за парком валяется в канаве мертвая сестра господина Висленева,
Лариса Платоновна Подозерова: она зарезалась.
Глава двадцать четвертая
На ворах загораются шапки
Дом и усадьба Бодростиных представляли нечто ужасное. В большом зале,
где происходил вчерашний пир, по-прежнему лежал на столе труп Бодростина, а
в боковой маленькой зале нижнего этажа пристр