овым.
- Что ты в таком расстройстве? - заговорил Горданов, стараясь казаться
невозмутимо спокойным.
- Интересный вопрос: мало еще причин мне быть в расстройстве?
Пожалуйста, скорее: что вам от меня нужно? Говорите вдруг, сразу все... нам
теперь нельзя быть вместе. C est la derniere fois que je n'у hasarderai {Это
последний раз, когда я на это решусь (фр.).}, и если вы будете
расспрашивать, я уйду.
- Почему здесь начинает распоряжаться Ропшин?
- Я не знаю, я ничего не вижу, я ничего не знаю, а надо же кому-нибудь
распоряжаться.
- А я?
- Вы?.. вы сумасшедший, Поль! Как я могу поручить теперь что-нибудь
вам, когда на нас с вами смотрят тысячи глаз... Зачем вы теперь пришли
сюда, когда вы знаете, что меня все подозревают в связи с вами и в желании
выйти за вас замуж? Это глупо, это отвратительно.
- Это в вас говорит Ропшин.
- Что тут Ропшин, что тут кто бы то ни было... пусть все делают, что
хотят: нужно жертвовать всем!
- Всем?
- Всем, всем: дело идет о нашем спасении.
- Спасении?.. от кого? от чего? Vous craignez ju il n'y a rien a
craindre! {Вы боитесь того, чего не следует бояться! (фр.).} Но неспокойная
вдова в ответ на это сделала нетерпеливое движение и сказала:
- Нет, нет, вам все сказано; и я ухожу.
И с этим она исчезла за дверями своей половины, у порога которых опять
сидела в кресле за столиком ее горничная, не обращавшая, по-видимому,
никакого внимания на Горданова, который, прежде чем уйти, долго еще стоял в
ее комнате пред растворенною дверью и думал:
"Что же это такое? Она бежит меня... в такие минуты... Не продала ли
она меня?.. Это возможно... Да, я недаром чувствовал, что она меня надует!"
По телу Горданова опять пробежал холод, и что-то острое, вроде
комариного жала, болезненно шевельнулось в незначительной ранке на кисти
девой руки.
Он не мог разобрать, болен ли он от расстройства, или же расстроен от
болезни, да притом уже и некогда было соображать: у запечатанных дверей залы
собирались люди; ближе всех к коридору, из которого выходил Горданов, стояли
фельдшер, с уложенными анатомическими инструментами, большим подносом в
руках, и молодой священник, который осторожно дотрагивался то до того, то до
другого инструмента и, приподнимая каждый из них, вопрошал фельдшера:
- Это бистурий?
На что фельдшер ему отвечал:
- Нет, не бистурий.
Горданов все это слышал и боялся выступить из коридора: для него
начался страх опасности.
Подошли новые: сам лекарь, немецкого происхождения, поспевая за толстым
чиновником, с достоинством толковал что-то об аптеке.
"Нет; говорят о пустяках, и обо мне нет и помину", - подумал Горданов и
решил выступить и вмешаться в собиравшуюся у дверей залы толпу одновременно
с Сидом Тимофеевичем, который появился с другой стороны и суетился с
каким-то конвертом.
- Что ты это несешь? - спросили Сида.
- А документы-с, господа, расписки на него представляю. Как же: не раз
за него в полку свои хоть малые деньги платил... Теперь ему это в головы
положу.
- Чудак, - разъясняли другие, - лет пятьдесят бережет чью-то расписку,
что за покойника где-то рубль долгу заплатил. Может, триста раз ему этот
рубль возвращен, но он все свое: что мне дано, то я, говорит, за
принадлежащее мне приемлю как раб, а долгу принять не могу. Т
- Что ты в таком расстройстве? - заговорил Горданов, стараясь казаться
невозмутимо спокойным.
- Интересный вопрос: мало еще причин мне быть в расстройстве?
Пожалуйста, скорее: что вам от меня нужно? Говорите вдруг, сразу все... нам
теперь нельзя быть вместе. C est la derniere fois que je n'у hasarderai {Это
последний раз, когда я на это решусь (фр.).}, и если вы будете
расспрашивать, я уйду.
- Почему здесь начинает распоряжаться Ропшин?
- Я не знаю, я ничего не вижу, я ничего не знаю, а надо же кому-нибудь
распоряжаться.
- А я?
- Вы?.. вы сумасшедший, Поль! Как я могу поручить теперь что-нибудь
вам, когда на нас с вами смотрят тысячи глаз... Зачем вы теперь пришли
сюда, когда вы знаете, что меня все подозревают в связи с вами и в желании
выйти за вас замуж? Это глупо, это отвратительно.
- Это в вас говорит Ропшин.
- Что тут Ропшин, что тут кто бы то ни было... пусть все делают, что
хотят: нужно жертвовать всем!
- Всем?
- Всем, всем: дело идет о нашем спасении.
- Спасении?.. от кого? от чего? Vous craignez ju il n'y a rien a
craindre! {Вы боитесь того, чего не следует бояться! (фр.).} Но неспокойная
вдова в ответ на это сделала нетерпеливое движение и сказала:
- Нет, нет, вам все сказано; и я ухожу.
И с этим она исчезла за дверями своей половины, у порога которых опять
сидела в кресле за столиком ее горничная, не обращавшая, по-видимому,
никакого внимания на Горданова, который, прежде чем уйти, долго еще стоял в
ее комнате пред растворенною дверью и думал:
"Что же это такое? Она бежит меня... в такие минуты... Не продала ли
она меня?.. Это возможно... Да, я недаром чувствовал, что она меня надует!"
По телу Горданова опять пробежал холод, и что-то острое, вроде
комариного жала, болезненно шевельнулось в незначительной ранке на кисти
девой руки.
Он не мог разобрать, болен ли он от расстройства, или же расстроен от
болезни, да притом уже и некогда было соображать: у запечатанных дверей залы
собирались люди; ближе всех к коридору, из которого выходил Горданов, стояли
фельдшер, с уложенными анатомическими инструментами, большим подносом в
руках, и молодой священник, который осторожно дотрагивался то до того, то до
другого инструмента и, приподнимая каждый из них, вопрошал фельдшера:
- Это бистурий?
На что фельдшер ему отвечал:
- Нет, не бистурий.
Горданов все это слышал и боялся выступить из коридора: для него
начался страх опасности.
Подошли новые: сам лекарь, немецкого происхождения, поспевая за толстым
чиновником, с достоинством толковал что-то об аптеке.
"Нет; говорят о пустяках, и обо мне нет и помину", - подумал Горданов и
решил выступить и вмешаться в собиравшуюся у дверей залы толпу одновременно
с Сидом Тимофеевичем, который появился с другой стороны и суетился с
каким-то конвертом.
- Что ты это несешь? - спросили Сида.
- А документы-с, господа, расписки на него представляю. Как же: не раз
за него в полку свои хоть малые деньги платил... Теперь ему это в головы
положу.
- Чудак, - разъясняли другие, - лет пятьдесят бережет чью-то расписку,
что за покойника где-то рубль долгу заплатил. Может, триста раз ему этот
рубль возвращен, но он все свое: что мне дано, то я, говорит, за
принадлежащее мне приемлю как раб, а долгу принять не могу. Т