- А вот и кстати наш почтенный генерал: ответите ли, ваше
превосходительство, на вопрос: в какое время люди должны обедать?
- Говорят, что какой-то классический мудрец сказал, что "богатый когда
хочет-с, а бедный когда может-с".
- А вот и выходит, что ваш мудрец классически соврал! - зачастил
Бодростин, - у нас бедный обедает когда может, а богатый - когда ему мужик
позволит.
Генерал этого не понял, а Бодростин, полюбовавшись его недоумением,
объяснил ему, что мужики еще вчера затеяли добывать "живой огонь" и
присылали депутацию просить, чтобы сегодня в сумерек во всем господском доме
были потушены все огни и залиты дрова в печках, так чтобы нигде не было ни
искорки, потому что иначе добытый новый огонь не будет иметь своей чудесной
силы и не попалит коровьей смерти.
- Я им, разумеется, отказал, - продолжал Бодростин. - Помилуйте,
сколько дней им есть в году, когда могут себе делать всякие глупости, какие
им придут в голову, так нет, - вот подай им непременно сегодня, когда у меня
гости. - "Ноне, говорят, Михаил Архангел живет, он Божью огненную силу
правит: нам в этот самый в его день надыть".
- Ну, уж я слуга покорный, - по их дудке плясать не буду. Велел их
вчера прогнать, а они сегодня утром еще где тебе до зари опять собрались
чуть не всею гурьбой, а теперь опять... Скажите, пожалуйста, какая наглость
и ведь какова настойчивость. Видели вы их?
- Да-с, видел-с, - отвечал генерал.
- Не отходят прочь да и баста. Три раза посылал отгонять - нет, опять
сызнова тут. Ведь это... воля ваша, нельзя же позволять этим лордам
проделывать всякие штуки над разжалованным дворянством!..
В эту минуту человек попросил Бодростина в разрядную к конторщику.
Михаил Андреевич вышел и скоро возвратился веселый и, развязно смеясь,
похвалил практический ум своего конторщика, который присоветовал ему
просто-напросто немножко принадуть мужиков, дав им обещание, что огней в
доме не будет, а между тем праздновать себе праздник, опустив шторы, как
будто бы ничего и не было.
О плане этом никто не высказал никакого мнения, да едва ли о нем не все
тотчас же и позабыли. Что же касается до генеральши, то она даже совсем не
обращала внимания на эту перемолвку. Ее занимал другой вопрос: где же
Лариса? Она глядела на все стороны и видела всех: даже, к немалому своему
удивлению, открыла в одном угле Ворошилова, который сидел, утупив свои
золотые очки в какой-то кипсек, но Лары между гостями не было. Это смутило
Синтянину, и она подумала:
- Так вот до чего дошло: ее считают недостойною порядочного общества!
ее не принимают! И кто же изгоняет ее? Глафира Бодростина! Бедная Лара!
Синтянина пошла к Ларисе.
Она застала Лару одну в ее комнате во флигеле, насупленную и надутую,
но одетую чрезвычайно к лицу и по-гостиному... Она ждала, что ее позовут, и
ждала напрасно. Она поняла, что гостья это видит, и спросила ее:
- Ты была уже там?
Синтянина молча кивнула ей утвердительно головой и тотчас же заговорила
о сторонних пустяках, но, увидав, что у Лары краснеют веки и на ресницах
накипают слезы, не выдержала и, бросясь к ней, обняла ее. Обе заплакали,
склонясь на плечо друг другу.
- Не жалей меня, - прошептала Лариса, - я этого стою, и они правы...
- Никто не прав, обижая другого человека с намерением, - отвечал
превосходительство, на вопрос: в какое время люди должны обедать?
- Говорят, что какой-то классический мудрец сказал, что "богатый когда
хочет-с, а бедный когда может-с".
- А вот и выходит, что ваш мудрец классически соврал! - зачастил
Бодростин, - у нас бедный обедает когда может, а богатый - когда ему мужик
позволит.
Генерал этого не понял, а Бодростин, полюбовавшись его недоумением,
объяснил ему, что мужики еще вчера затеяли добывать "живой огонь" и
присылали депутацию просить, чтобы сегодня в сумерек во всем господском доме
были потушены все огни и залиты дрова в печках, так чтобы нигде не было ни
искорки, потому что иначе добытый новый огонь не будет иметь своей чудесной
силы и не попалит коровьей смерти.
- Я им, разумеется, отказал, - продолжал Бодростин. - Помилуйте,
сколько дней им есть в году, когда могут себе делать всякие глупости, какие
им придут в голову, так нет, - вот подай им непременно сегодня, когда у меня
гости. - "Ноне, говорят, Михаил Архангел живет, он Божью огненную силу
правит: нам в этот самый в его день надыть".
- Ну, уж я слуга покорный, - по их дудке плясать не буду. Велел их
вчера прогнать, а они сегодня утром еще где тебе до зари опять собрались
чуть не всею гурьбой, а теперь опять... Скажите, пожалуйста, какая наглость
и ведь какова настойчивость. Видели вы их?
- Да-с, видел-с, - отвечал генерал.
- Не отходят прочь да и баста. Три раза посылал отгонять - нет, опять
сызнова тут. Ведь это... воля ваша, нельзя же позволять этим лордам
проделывать всякие штуки над разжалованным дворянством!..
В эту минуту человек попросил Бодростина в разрядную к конторщику.
Михаил Андреевич вышел и скоро возвратился веселый и, развязно смеясь,
похвалил практический ум своего конторщика, который присоветовал ему
просто-напросто немножко принадуть мужиков, дав им обещание, что огней в
доме не будет, а между тем праздновать себе праздник, опустив шторы, как
будто бы ничего и не было.
О плане этом никто не высказал никакого мнения, да едва ли о нем не все
тотчас же и позабыли. Что же касается до генеральши, то она даже совсем не
обращала внимания на эту перемолвку. Ее занимал другой вопрос: где же
Лариса? Она глядела на все стороны и видела всех: даже, к немалому своему
удивлению, открыла в одном угле Ворошилова, который сидел, утупив свои
золотые очки в какой-то кипсек, но Лары между гостями не было. Это смутило
Синтянину, и она подумала:
- Так вот до чего дошло: ее считают недостойною порядочного общества!
ее не принимают! И кто же изгоняет ее? Глафира Бодростина! Бедная Лара!
Синтянина пошла к Ларисе.
Она застала Лару одну в ее комнате во флигеле, насупленную и надутую,
но одетую чрезвычайно к лицу и по-гостиному... Она ждала, что ее позовут, и
ждала напрасно. Она поняла, что гостья это видит, и спросила ее:
- Ты была уже там?
Синтянина молча кивнула ей утвердительно головой и тотчас же заговорила
о сторонних пустяках, но, увидав, что у Лары краснеют веки и на ресницах
накипают слезы, не выдержала и, бросясь к ней, обняла ее. Обе заплакали,
склонясь на плечо друг другу.
- Не жалей меня, - прошептала Лариса, - я этого стою, и они правы...
- Никто не прав, обижая другого человека с намерением, - отвечал