ерках Ковза кузнец и дурачок Памфилка из двора во двор пошли по
деревне повещать народу мыться и чиститься, отрещися жен и готовиться видеть
"Божье чудесо". Подойдут к волоковому окну, стукнут палочкой, крикнут:
"Печи топите, мойтеся, правьтеся, жен берегитеся: завтра огонь на
коровью смерть!" - И пойдут далее.
Не успели они таким образом обойти деревню из двора во двор, как уж на
том конце, с которого они начали, закурилася не в урочный час лохматая,
низкая кровля, а через час все большое село, как кит на море, дохнуло: сизый
дым взмыл кверху как покаянный вздох о греховном ропоте, которым в горе
своем согрешил народ, и, разостлавшись облаком, пошел по поднебесью; из
щелей и из окон пополз на простор густой потный пар... и из темных дверей то
одной, то другой избы стали выскакивать докрасна взогретые мужики. Тут на
морозце терлись они горстями молодым, чуть покрывавшим землю снежком и снова
ныряли, как куклы, в ящик.
Еще малый час, и все это стихло: село погрузилось в сон. В воздухе
только лишь пахло стынущим паром да, глухо кряхтя, канали жизнь в темных
хлевушках издыхающие коровы. Да еще снилося многим сквозь крепкий сон, будто
вдоль по селу прозвенела колокольцем тройка, а молодым бабам, что спали
теперь, исполняя завет Сухого Мартына, на горячих печах, с непривычки всю
ночь до утра мерещился огненный змей; обвивал он их своими жаркими кольцами;
жег и путал цепким хвостом ноги резвые; туманил глаза, вея на них крыльями,
не давал убегать, прилащивал крепкою чарой, медом, расписным пряником и,
ударяясь о сыру землю, скидывался от разу стройным молодцом, в картузе с
козырьком на лихих кудрях, и ласкался опять и тряс в карманах серебром и
орехами, и где силой, где ухваткой улещал и обманывал.
И пронесся он, этот огненный змей, из двора во двор, вдоль всего села в
архангельскую ночь, и смутил он там все, что было живо и молодо, и прошла о
том весть по всему селу: со стыда рдели, говоря о том одна другой
говорливые, и никли робкими глазами скромницы, никогда не чаявшие на себя
такой напасти, как слет огненного змея.
Сухой Мартын сам только головой тряс, да послал ребят, чтоб около
коровьей головы в Аленином Верху повесили сухую змеиную сорочку да двух
сорок вниз головами, что и было исполнено.
Глава тринадцатая
События ближатся
Михаил Андреевич узнал случайно об этом казусе от Висленева, спозаранку
шатавшегося между крестьянами и к утреннему чаю явившегося поздравить
Бодростина с наступившим днем его именин. Михаил Андреевич позабыл даже о
своей досаде по случаю сгоревшего завода и о других неприятностях, в число
которых входил и крестьянский ропот на занос падежа покупным скотом.
Огненный змей, облетевший вдруг все село и смутивший разом всех женщин, до
того рассмешил его, что он, расхохотавшись, не без удовольствия поострил
насчет сельского целомудрия и неразборчивости демона. Висленев же объявил,
что напишет об этом корреспонденцию в "Revue Spirite", как о случае
"эпидемического наваждения". Бодростин его отговаривал.
- Пригрело их на печах-то, вот им Адонисы с орехами и с двугривенными и
пошли сниться, - убеждал он Жозефа, но тот, в свою очередь, стоял на том,
что это необъяснимо.
- Да и объяснять не стоит: одни и те же у них фантазии и одни и те же и
сны.
- Нет-с, извините, я только не помню теперь,
деревне повещать народу мыться и чиститься, отрещися жен и готовиться видеть
"Божье чудесо". Подойдут к волоковому окну, стукнут палочкой, крикнут:
"Печи топите, мойтеся, правьтеся, жен берегитеся: завтра огонь на
коровью смерть!" - И пойдут далее.
Не успели они таким образом обойти деревню из двора во двор, как уж на
том конце, с которого они начали, закурилася не в урочный час лохматая,
низкая кровля, а через час все большое село, как кит на море, дохнуло: сизый
дым взмыл кверху как покаянный вздох о греховном ропоте, которым в горе
своем согрешил народ, и, разостлавшись облаком, пошел по поднебесью; из
щелей и из окон пополз на простор густой потный пар... и из темных дверей то
одной, то другой избы стали выскакивать докрасна взогретые мужики. Тут на
морозце терлись они горстями молодым, чуть покрывавшим землю снежком и снова
ныряли, как куклы, в ящик.
Еще малый час, и все это стихло: село погрузилось в сон. В воздухе
только лишь пахло стынущим паром да, глухо кряхтя, канали жизнь в темных
хлевушках издыхающие коровы. Да еще снилося многим сквозь крепкий сон, будто
вдоль по селу прозвенела колокольцем тройка, а молодым бабам, что спали
теперь, исполняя завет Сухого Мартына, на горячих печах, с непривычки всю
ночь до утра мерещился огненный змей; обвивал он их своими жаркими кольцами;
жег и путал цепким хвостом ноги резвые; туманил глаза, вея на них крыльями,
не давал убегать, прилащивал крепкою чарой, медом, расписным пряником и,
ударяясь о сыру землю, скидывался от разу стройным молодцом, в картузе с
козырьком на лихих кудрях, и ласкался опять и тряс в карманах серебром и
орехами, и где силой, где ухваткой улещал и обманывал.
И пронесся он, этот огненный змей, из двора во двор, вдоль всего села в
архангельскую ночь, и смутил он там все, что было живо и молодо, и прошла о
том весть по всему селу: со стыда рдели, говоря о том одна другой
говорливые, и никли робкими глазами скромницы, никогда не чаявшие на себя
такой напасти, как слет огненного змея.
Сухой Мартын сам только головой тряс, да послал ребят, чтоб около
коровьей головы в Аленином Верху повесили сухую змеиную сорочку да двух
сорок вниз головами, что и было исполнено.
Глава тринадцатая
События ближатся
Михаил Андреевич узнал случайно об этом казусе от Висленева, спозаранку
шатавшегося между крестьянами и к утреннему чаю явившегося поздравить
Бодростина с наступившим днем его именин. Михаил Андреевич позабыл даже о
своей досаде по случаю сгоревшего завода и о других неприятностях, в число
которых входил и крестьянский ропот на занос падежа покупным скотом.
Огненный змей, облетевший вдруг все село и смутивший разом всех женщин, до
того рассмешил его, что он, расхохотавшись, не без удовольствия поострил
насчет сельского целомудрия и неразборчивости демона. Висленев же объявил,
что напишет об этом корреспонденцию в "Revue Spirite", как о случае
"эпидемического наваждения". Бодростин его отговаривал.
- Пригрело их на печах-то, вот им Адонисы с орехами и с двугривенными и
пошли сниться, - убеждал он Жозефа, но тот, в свою очередь, стоял на том,
что это необъяснимо.
- Да и объяснять не стоит: одни и те же у них фантазии и одни и те же и
сны.
- Нет-с, извините, я только не помню теперь,