но та не приезжала сама и ничего не писала из
Петербурга.
Ворошилов и Перушкин два дня не являлись, но зато из бодростинских
палестин пришли вести, что у крестьян совсем погибает весь скот, и что они
приходили гурьбой к Бодростину просить, чтоб он выгнал из села остатки
своего фабричного скота. Бодростин их прогнал; был большой шум, и в дело
вмешался чиновник, расследовавший причины смерти Водопьянова, грозил послать
в город за военною командой. По селу, говорят, бродят какие-то знахари и
заговорщики и между ними будто бы видели Висленева, который тоже совсем
пристал к чародеям.
Глава двенадцатая
Огненный змей
Вблизи бодростинской усадьбы есть Аленин Верх. Это большая котловина
среди дремучего леса. Лес в этом месте не отборный, а мешанный, и оттого,
что ни дерево, то и своя особая физиономия и фигура: тут коренастые
серьезные дубы, пахучие липы, в цветах которых летом гудят рои пчел,
косматая ива, осины, клены, березы, дикая яблоня, черемуха и рябина, - все
это живет здесь рядом, и оттого здешняя зелень пестра, разнообразна и
дробится на множество оттенков. Теперь, осенью, разумеется, не то: суровые
ветры оборвали и разнесли по полям и оврагам убранство деревьев, но и белое
рубище, в которое облекла их приближающаяся зима, на каждого пало по-своему:
снеговая пыль, едва кое-где мелкими точками севшая по гладким ветвям лип и
отрогами дубов, сверкает серебряною пронизью по сплетению ивы; кучами лежит
она на грушах и яблонях, и длинною вожжой повисла вдоль густых, тонких
прутьев плакучей березы. Совсем иначе рассеребрила эта белая пороша поднизи
елей и сосен, и еще иначе запорошила она мохнатые, зеленые кусты низкого
дрока и рослой орешины, из-за которых то здесь, то там выглядывали красные
кисти рябины.
Таков был этот лес тою порой, когда бодростинские крестьяне собрались
добывать в нем живой огонь, который, по народному поверью, должен был
попалить коровью смерть.
Добывание огня как последнее, крайнее и притом несомненно
действительное средство было несколько дней тому назад: место для этого было
избрано на большой луговине, где стояла лесничья избушка. Это было широкое,
ровное место, окруженное с трех сторон рослыми деревьями и кустами, тогда
как с четвертой его стороны шла проезжая дорога. За этим проселком начинался
пологий скат, за которым ниже расстилалась обширная ровная площадь, покрытая
летом густою шелковистою травой, а теперь заледеневшая и скрытая сплошь
снежным налетом: это бездонное болото, из которого вытекает река.
Временем для добывания огня назначался вечер Михайлова дня. Сельские
знахари и звездочеты утверждают, что огонь, добытый в этот день чествования
первого Архангела небесных воинств, непобедим и всемогущ, как часть огненной
силы покорных великому стратигу ополченных духов.
Пять дней тому назад стариковскою радой, собравшеюся на задок за
половнями, было решено на Михайлов день уничтожить весь старый огонь и
добыть новый, живой, "из непорочного дерева".
Тайнодействие это всем селом ждалось не без нетерпения и не без
священного страха: о нем шли тихие речи вечерами в избах, освещенных
лучиной, и такая же тихая, но плывучая молва об этом обтекала окрестные
села. Везде, куда ее доносило, она была утешительницей упавших духом от
страха коровьей смерти баб;
Петербурга.
Ворошилов и Перушкин два дня не являлись, но зато из бодростинских
палестин пришли вести, что у крестьян совсем погибает весь скот, и что они
приходили гурьбой к Бодростину просить, чтоб он выгнал из села остатки
своего фабричного скота. Бодростин их прогнал; был большой шум, и в дело
вмешался чиновник, расследовавший причины смерти Водопьянова, грозил послать
в город за военною командой. По селу, говорят, бродят какие-то знахари и
заговорщики и между ними будто бы видели Висленева, который тоже совсем
пристал к чародеям.
Глава двенадцатая
Огненный змей
Вблизи бодростинской усадьбы есть Аленин Верх. Это большая котловина
среди дремучего леса. Лес в этом месте не отборный, а мешанный, и оттого,
что ни дерево, то и своя особая физиономия и фигура: тут коренастые
серьезные дубы, пахучие липы, в цветах которых летом гудят рои пчел,
косматая ива, осины, клены, березы, дикая яблоня, черемуха и рябина, - все
это живет здесь рядом, и оттого здешняя зелень пестра, разнообразна и
дробится на множество оттенков. Теперь, осенью, разумеется, не то: суровые
ветры оборвали и разнесли по полям и оврагам убранство деревьев, но и белое
рубище, в которое облекла их приближающаяся зима, на каждого пало по-своему:
снеговая пыль, едва кое-где мелкими точками севшая по гладким ветвям лип и
отрогами дубов, сверкает серебряною пронизью по сплетению ивы; кучами лежит
она на грушах и яблонях, и длинною вожжой повисла вдоль густых, тонких
прутьев плакучей березы. Совсем иначе рассеребрила эта белая пороша поднизи
елей и сосен, и еще иначе запорошила она мохнатые, зеленые кусты низкого
дрока и рослой орешины, из-за которых то здесь, то там выглядывали красные
кисти рябины.
Таков был этот лес тою порой, когда бодростинские крестьяне собрались
добывать в нем живой огонь, который, по народному поверью, должен был
попалить коровью смерть.
Добывание огня как последнее, крайнее и притом несомненно
действительное средство было несколько дней тому назад: место для этого было
избрано на большой луговине, где стояла лесничья избушка. Это было широкое,
ровное место, окруженное с трех сторон рослыми деревьями и кустами, тогда
как с четвертой его стороны шла проезжая дорога. За этим проселком начинался
пологий скат, за которым ниже расстилалась обширная ровная площадь, покрытая
летом густою шелковистою травой, а теперь заледеневшая и скрытая сплошь
снежным налетом: это бездонное болото, из которого вытекает река.
Временем для добывания огня назначался вечер Михайлова дня. Сельские
знахари и звездочеты утверждают, что огонь, добытый в этот день чествования
первого Архангела небесных воинств, непобедим и всемогущ, как часть огненной
силы покорных великому стратигу ополченных духов.
Пять дней тому назад стариковскою радой, собравшеюся на задок за
половнями, было решено на Михайлов день уничтожить весь старый огонь и
добыть новый, живой, "из непорочного дерева".
Тайнодействие это всем селом ждалось не без нетерпения и не без
священного страха: о нем шли тихие речи вечерами в избах, освещенных
лучиной, и такая же тихая, но плывучая молва об этом обтекала окрестные
села. Везде, куда ее доносило, она была утешительницей упавших духом от
страха коровьей смерти баб;