вашим делом. Вы
будете первою моею заботой в России.
- Честное слово?
- Честнейшее, какое только я могу дать.
- Я вам верю!
И он крепко пожимал и встряхивал руку, которую ему нехотя подавала
Бодростина, и убегал в свой вагон, но на следующей остановке опять появлялся
возле окна и вопрошал:
- Так честное слово?
- Да, - отвечала коротко Бодростина, и при дальнейших остановках не
стала открывать своего окна и притворялась спящею.
Жозеф не осмеливался ее беспокоить и довольствовался тем, что бродил
возле ее вагона, жалостно засматривая и вздыхая, и затем исчезал до новой
остановки.
Чем ближе они подъезжали к Петербургу, тем злополучный Жозеф становился
все смущеннее и жалче, и когда за три последние станции на стекле окна
показался двигающийся серебряный пятачок, что выходило от прижатого
Висленевым к стеклу кончика своего носа, то Глафира даже сжалилась над ним
и, открыв окно, сказала ему самым искренним и задушевным тоном, что она бдит
над ним, просит его успокоиться и уверяет его. что ему ровно нечего бояться.
- Ваше смущение и тревога могут гораздо более вам вредить, чем все на
свете, потому что оно выдаст вас на первом же шагу. Оставьте это и будьте
веселы, - посоветовала Бодростина, но Висленев отвечал, что он первого шага
отнюдь не боится, ибо первый шаг для него уже достаточно обезопасен, но зато
следующие шаги, следующие дни и минуты... вот что его сокрушало!
Но в этом он уже не получил утешения: Глафира не слушала его слов. По
мере окончательного приближения к Петербургу, где она готовилась дать
большое генеральное сражение мужу, Казимире и всем их окружающим, Бодростина
и сама была неспокойна и, сосредоточенно углубляясь в свои соображения,
кусала свои алые губы и не слушала дребезжанья своего партнера.
Висленев едва добился от нее на последней остановке ответа на вопрос:
не будет ли их кто-нибудь встречать?
Глафира успокоила его, что о ее приезде никто не может знать; что для
нее самой необходимо, чтобы приезд ее в Петербург был для всех
неожиданностию и что потому их никто не встретит.
- Ну, а если это случайно случится, что кто-нибудь будет на станции,
например, моя жена? - продолжал он в тревоге.
- Ну, случайность чем же можно предотвратить? Впрочем, ведь теперь уже
вечер и вы перекрашены.
- Да; но по вас могут догадаться, ведь вы в своем виде въезжаете.
- Ну, уж я, разумеется, перекрашиваться не буду; но вы, как остановится
поезд, берите свой сак, садитесь в первую карету и подъезжайте к подъезду: я
сяду и вас никто не увидит.
Это была последняя их умолвка на дороге, и через несколько минут езды
пред ними завиднелись вдали блудящие звездочки петербургских огней, а
наконец вот он и сам "полнощных стран краса и диво".
Суматоха, обыкновенно происходящая при выходе из вагона, поглотила
внимание Глафиры настолько, что она, не ожидая помощи Висленева, почти и
позабыла о нем, но он сам напоминал ей о себе и удивил ее еще более, чем в
Берлине. В то время, как носильщики несли за нею к выходу ее багаж, к ней
подскочил высокий человек, с огромною, длинною и окладистою черной бородой и
усами, и прошептал:
- Скорей, скорей... все готово, карета у подъезда и вот ее нумер, а я
бегу, потому что... видите, сколько женщин. - И с этим незнакомец сунул ей
жестянку нанятой им кареты, а сам юркнул в
будете первою моею заботой в России.
- Честное слово?
- Честнейшее, какое только я могу дать.
- Я вам верю!
И он крепко пожимал и встряхивал руку, которую ему нехотя подавала
Бодростина, и убегал в свой вагон, но на следующей остановке опять появлялся
возле окна и вопрошал:
- Так честное слово?
- Да, - отвечала коротко Бодростина, и при дальнейших остановках не
стала открывать своего окна и притворялась спящею.
Жозеф не осмеливался ее беспокоить и довольствовался тем, что бродил
возле ее вагона, жалостно засматривая и вздыхая, и затем исчезал до новой
остановки.
Чем ближе они подъезжали к Петербургу, тем злополучный Жозеф становился
все смущеннее и жалче, и когда за три последние станции на стекле окна
показался двигающийся серебряный пятачок, что выходило от прижатого
Висленевым к стеклу кончика своего носа, то Глафира даже сжалилась над ним
и, открыв окно, сказала ему самым искренним и задушевным тоном, что она бдит
над ним, просит его успокоиться и уверяет его. что ему ровно нечего бояться.
- Ваше смущение и тревога могут гораздо более вам вредить, чем все на
свете, потому что оно выдаст вас на первом же шагу. Оставьте это и будьте
веселы, - посоветовала Бодростина, но Висленев отвечал, что он первого шага
отнюдь не боится, ибо первый шаг для него уже достаточно обезопасен, но зато
следующие шаги, следующие дни и минуты... вот что его сокрушало!
Но в этом он уже не получил утешения: Глафира не слушала его слов. По
мере окончательного приближения к Петербургу, где она готовилась дать
большое генеральное сражение мужу, Казимире и всем их окружающим, Бодростина
и сама была неспокойна и, сосредоточенно углубляясь в свои соображения,
кусала свои алые губы и не слушала дребезжанья своего партнера.
Висленев едва добился от нее на последней остановке ответа на вопрос:
не будет ли их кто-нибудь встречать?
Глафира успокоила его, что о ее приезде никто не может знать; что для
нее самой необходимо, чтобы приезд ее в Петербург был для всех
неожиданностию и что потому их никто не встретит.
- Ну, а если это случайно случится, что кто-нибудь будет на станции,
например, моя жена? - продолжал он в тревоге.
- Ну, случайность чем же можно предотвратить? Впрочем, ведь теперь уже
вечер и вы перекрашены.
- Да; но по вас могут догадаться, ведь вы в своем виде въезжаете.
- Ну, уж я, разумеется, перекрашиваться не буду; но вы, как остановится
поезд, берите свой сак, садитесь в первую карету и подъезжайте к подъезду: я
сяду и вас никто не увидит.
Это была последняя их умолвка на дороге, и через несколько минут езды
пред ними завиднелись вдали блудящие звездочки петербургских огней, а
наконец вот он и сам "полнощных стран краса и диво".
Суматоха, обыкновенно происходящая при выходе из вагона, поглотила
внимание Глафиры настолько, что она, не ожидая помощи Висленева, почти и
позабыла о нем, но он сам напоминал ей о себе и удивил ее еще более, чем в
Берлине. В то время, как носильщики несли за нею к выходу ее багаж, к ней
подскочил высокий человек, с огромною, длинною и окладистою черной бородой и
усами, и прошептал:
- Скорей, скорей... все готово, карета у подъезда и вот ее нумер, а я
бегу, потому что... видите, сколько женщин. - И с этим незнакомец сунул ей
жестянку нанятой им кареты, а сам юркнул в