нем, когда он, сообщив Висленеву цифру своего жалования, узнал
от Иосафа Платоновича, что Бодростина платит ему гораздо дороже, - именно
сто рублей в месяц. Висленев никак не мог оценить себя дешевле этой круглой
цифры и столь раздражил этим хвастовством баронессиного стряпчего, что тот
решил во что бы то ни стало немедленно же требовать себе прибавки "в
сравнении со сверстниками", и, перенося в Кельне сак своей баронессы, уже
достаточно сгрубил ей и дал ей почувствовать свое неудовольствие.
Глава восьмая
Парижские беды Monsieur Borne
В Париже с Жозефом сделалось нечто еще более мудреное. Снося свою
унизительную роль дорогой, Висленев надеялся, что он в первый и в последний
раз разыгрывает роль мажордома, и твердо ступил на землю Парижа. И в самом
деле, здесь он у самого амбаркадера был приглашен Глафирой в экипаж, сел с
нею рядом, надулся и промолчал во все время переезда, пока карета
остановилась пред темным подъездом Hotel de Maroc в rue Seine.
Это притворное, капризное дутье на Глафиру было новым неблагоразумием
со стороны Жозефа. Отмалчиваясь и дуясь, он нисколько не затруднял положения
Глафиры, которая равнодушно смотрела на дома улиц и не думала о Висленеве.
Это дутье даже дало Глафире повод поставить его в Париже на еще более
обидную ногу, чем прежде. Глафира заняла в Hotel de Maroc лучшее отделение и
потребовала une petite chambre {Маленькую комнату (фр.).} отдельно для
своего секретаря. Висленев, слыша эти распоряжения, усугублял свое
молчаливое неудовольствие, не захотел окинуть глазом открытую пред ним
мансарду верхнего этажа и за то был помещен в такой гадостной лачуге, что и
Бодростина, при всей своей пренебрежительности к нему, не оставила бы его
там ни на одну минуту, если б она видела эту жалкую клетку в одно низенькое
длинное окошечко под самым склоном косого потолка. Но Глафира никогда здесь
не была, никогда не видала помещения своего несчастного секретаря и
мажордома, и он так и завалялся тут, в этом никому не потребном чуланишке.
Помнит он первые свои дни в Париже, те дни, когда он еще устанавливался
и дулся, как бы имея право на что-то претендовать. Он упорно оставался в
своей конуре и ничего в ней не приводил в порядок, и не шел к Глафире. Он
хотел показать ко всему полное презрение и заставить Бодростину это
заметить, но это положительно не удавалось. Глафира Васильевна не только не
роптала на него за его отсутствие, но в пять часов вечера прислала ему
пакетик, в котором был стофранковый билет и лаконическая записка карандашом,
извещавшая его, что он здесь может располагать своим временем, как ему
угодно, и кушать, где найдет удобнее, в любую пору, так как стола дома не
будет. О назначении приложенных ста франков не было сказано: это было дано
на хлеб насущный. Висленев, впрочем, думал было возвратить эти деньги, или
намеревался хоть поговорить, что принимает их на благородных кондициях
взаймы, но дверь Бодростиной была заперта, а затем, когда голод заставил его
почать ассигнацию, он уже не думал о ней разговаривать. Теперь он только
соображал о положении, в котором очутился, и о том, какое взято самою
Глафирой, конечно, по собственной своей воле. По его мнению, ей, разумеется,
совсем не так следовало бы жить, и Висленев об этом очень резонно рассуждал.
- Я бежал, я ушел от долгов и о
от Иосафа Платоновича, что Бодростина платит ему гораздо дороже, - именно
сто рублей в месяц. Висленев никак не мог оценить себя дешевле этой круглой
цифры и столь раздражил этим хвастовством баронессиного стряпчего, что тот
решил во что бы то ни стало немедленно же требовать себе прибавки "в
сравнении со сверстниками", и, перенося в Кельне сак своей баронессы, уже
достаточно сгрубил ей и дал ей почувствовать свое неудовольствие.
Глава восьмая
Парижские беды Monsieur Borne
В Париже с Жозефом сделалось нечто еще более мудреное. Снося свою
унизительную роль дорогой, Висленев надеялся, что он в первый и в последний
раз разыгрывает роль мажордома, и твердо ступил на землю Парижа. И в самом
деле, здесь он у самого амбаркадера был приглашен Глафирой в экипаж, сел с
нею рядом, надулся и промолчал во все время переезда, пока карета
остановилась пред темным подъездом Hotel de Maroc в rue Seine.
Это притворное, капризное дутье на Глафиру было новым неблагоразумием
со стороны Жозефа. Отмалчиваясь и дуясь, он нисколько не затруднял положения
Глафиры, которая равнодушно смотрела на дома улиц и не думала о Висленеве.
Это дутье даже дало Глафире повод поставить его в Париже на еще более
обидную ногу, чем прежде. Глафира заняла в Hotel de Maroc лучшее отделение и
потребовала une petite chambre {Маленькую комнату (фр.).} отдельно для
своего секретаря. Висленев, слыша эти распоряжения, усугублял свое
молчаливое неудовольствие, не захотел окинуть глазом открытую пред ним
мансарду верхнего этажа и за то был помещен в такой гадостной лачуге, что и
Бодростина, при всей своей пренебрежительности к нему, не оставила бы его
там ни на одну минуту, если б она видела эту жалкую клетку в одно низенькое
длинное окошечко под самым склоном косого потолка. Но Глафира никогда здесь
не была, никогда не видала помещения своего несчастного секретаря и
мажордома, и он так и завалялся тут, в этом никому не потребном чуланишке.
Помнит он первые свои дни в Париже, те дни, когда он еще устанавливался
и дулся, как бы имея право на что-то претендовать. Он упорно оставался в
своей конуре и ничего в ней не приводил в порядок, и не шел к Глафире. Он
хотел показать ко всему полное презрение и заставить Бодростину это
заметить, но это положительно не удавалось. Глафира Васильевна не только не
роптала на него за его отсутствие, но в пять часов вечера прислала ему
пакетик, в котором был стофранковый билет и лаконическая записка карандашом,
извещавшая его, что он здесь может располагать своим временем, как ему
угодно, и кушать, где найдет удобнее, в любую пору, так как стола дома не
будет. О назначении приложенных ста франков не было сказано: это было дано
на хлеб насущный. Висленев, впрочем, думал было возвратить эти деньги, или
намеревался хоть поговорить, что принимает их на благородных кондициях
взаймы, но дверь Бодростиной была заперта, а затем, когда голод заставил его
почать ассигнацию, он уже не думал о ней разговаривать. Теперь он только
соображал о положении, в котором очутился, и о том, какое взято самою
Глафирой, конечно, по собственной своей воле. По его мнению, ей, разумеется,
совсем не так следовало бы жить, и Висленев об этом очень резонно рассуждал.
- Я бежал, я ушел от долгов и о