, где пребывала Глафира, и... и потерял с этой минуты свое положение
равноправного с нею человека. Он помнит Глафиру, окруженную каким-то чехом,
двумя южными славянами с греческим типом и двумя пожилыми русскими дамами с
седыми пуклями; он помнит все эти лица и помнит, что прежде чем он решил
себе, чему приписать их присутствие в помещении Бодростиной, она, не дав ему
вымолвить слова и не допустив его поставить на пол его бедный саквояж,
сказала:
- А вот, наконец, и мой мажордом; теперь, chere princesse {Дорогая
княгиня (фр.).}, мы можем ехать. Вы не развязывайте ваших вещей, monsieur
Joseph: мы сегодня же выезжаем. Вот вам деньги, отправьтесь на железную
дорогу и заготовьте семейное купе для меня с баронессой и с княгиней, и
возьмите место второго класса себе.
- Возьмите, любезный, там также место и моему стряпчему, - добавила
седая баронесса, вынимая из портмоне двумя пальцами австрийскую ассигнацию.
- Да, возьмите место стряпчему баронессы, - приказала ему Глафира и
обратила свой слух и все свое внимание к речам чеха, говорившего об утрате
славянами надежды на Россию.
Глафира, казалось, была вся поглощена речами этого единоплеменника, но
человек, более Висленева наблюдательный, не мог бы не заметить, что она
искоса зорко и даже несколько тревожно следила за всеми действиями и
движениями Жозефа, и когда он вышел, даже подавила в себе вздох отрадного
успокоения.
Висленев мог гордиться, что он в точности понял камертон Глафиры и в
совершенстве запел под него, Глафира могла быть покойна, что с этой поры
Висленев уже не выйдет из своей лакейской роли.
Так и сталось: в Праге Иосаф Платонович не имел минуты, чтобы
переговорить с Глафирой наедине; путешествуя до Парижа в сообществе
стряпчего баронессы, он совсем почти не видал Глафиры, кроме двух
исключительных случаев, когда она звала его и давала ему поручения при
таможенном досмотре вещей. С баронессиным стряпчим, словом компанионом по
второклассному вагону, новый мажордом говорил мало и неохотно: его унижало в
его собственных глазах это сообщество с человеком, возведенным в звание
стряпчего, очевидно, единственно ради важности, а в самом деле бывшего
просто громадным дворецким, которому было поручено ведение дорожных расходов
и счетов и переписки по требованию денег от управителей домов и земель
баронессы. Принужденное сообщество с таким человеком, разумеется, и не могло
приносить Висленеву особого удовольствия, тем более что Иосааф Платонович с
первых же слов своего попутчика убедился, что тот стоял на самой невысокой
степени умственного развития и, по несомненному преобладанию в нем реализма,
добивался только сравнительных выводов своего положения при баронессе и
положения Висленева при его госпоже Бодростиной. Он жаловался ему на
беспокойство характера и причудливость баронессы и описывал трудность своего
положения, весьма часто низводимого беспокойною принципалкой до роли чисто
лакейской. Висленев, не желая продолжать этого разговора, отвечал, что в его
положении ничего подобного нет, да и быть не может, как по характеру госпожи
Бодростиной, так особенно по его личному характеру, о котором он отозвался с
большим почтением, как о характере, не допускающем ни малейшей
приниженности. Баронессин стряпчий ему позавидовал, и эта зависть еще
увеличилась в
равноправного с нею человека. Он помнит Глафиру, окруженную каким-то чехом,
двумя южными славянами с греческим типом и двумя пожилыми русскими дамами с
седыми пуклями; он помнит все эти лица и помнит, что прежде чем он решил
себе, чему приписать их присутствие в помещении Бодростиной, она, не дав ему
вымолвить слова и не допустив его поставить на пол его бедный саквояж,
сказала:
- А вот, наконец, и мой мажордом; теперь, chere princesse {Дорогая
княгиня (фр.).}, мы можем ехать. Вы не развязывайте ваших вещей, monsieur
Joseph: мы сегодня же выезжаем. Вот вам деньги, отправьтесь на железную
дорогу и заготовьте семейное купе для меня с баронессой и с княгиней, и
возьмите место второго класса себе.
- Возьмите, любезный, там также место и моему стряпчему, - добавила
седая баронесса, вынимая из портмоне двумя пальцами австрийскую ассигнацию.
- Да, возьмите место стряпчему баронессы, - приказала ему Глафира и
обратила свой слух и все свое внимание к речам чеха, говорившего об утрате
славянами надежды на Россию.
Глафира, казалось, была вся поглощена речами этого единоплеменника, но
человек, более Висленева наблюдательный, не мог бы не заметить, что она
искоса зорко и даже несколько тревожно следила за всеми действиями и
движениями Жозефа, и когда он вышел, даже подавила в себе вздох отрадного
успокоения.
Висленев мог гордиться, что он в точности понял камертон Глафиры и в
совершенстве запел под него, Глафира могла быть покойна, что с этой поры
Висленев уже не выйдет из своей лакейской роли.
Так и сталось: в Праге Иосаф Платонович не имел минуты, чтобы
переговорить с Глафирой наедине; путешествуя до Парижа в сообществе
стряпчего баронессы, он совсем почти не видал Глафиры, кроме двух
исключительных случаев, когда она звала его и давала ему поручения при
таможенном досмотре вещей. С баронессиным стряпчим, словом компанионом по
второклассному вагону, новый мажордом говорил мало и неохотно: его унижало в
его собственных глазах это сообщество с человеком, возведенным в звание
стряпчего, очевидно, единственно ради важности, а в самом деле бывшего
просто громадным дворецким, которому было поручено ведение дорожных расходов
и счетов и переписки по требованию денег от управителей домов и земель
баронессы. Принужденное сообщество с таким человеком, разумеется, и не могло
приносить Висленеву особого удовольствия, тем более что Иосааф Платонович с
первых же слов своего попутчика убедился, что тот стоял на самой невысокой
степени умственного развития и, по несомненному преобладанию в нем реализма,
добивался только сравнительных выводов своего положения при баронессе и
положения Висленева при его госпоже Бодростиной. Он жаловался ему на
беспокойство характера и причудливость баронессы и описывал трудность своего
положения, весьма часто низводимого беспокойною принципалкой до роли чисто
лакейской. Висленев, не желая продолжать этого разговора, отвечал, что в его
положении ничего подобного нет, да и быть не может, как по характеру госпожи
Бодростиной, так особенно по его личному характеру, о котором он отозвался с
большим почтением, как о характере, не допускающем ни малейшей
приниженности. Баронессин стряпчий ему позавидовал, и эта зависть еще
увеличилась в