дописывая вам настоящие
строки, но верьте мне, что я вам говорю правду, верьте... верьте хоть ради
того, черт возьми, что стоя этак на ножах друг с другом, как стали у нас
друг с другом все в России, приходится верить, что без доверия жить нельзя,
что... одним словом, надо верить".
"И это пишет Кишенский", - подумала Глафира и, отбросив его листок, с
несравненно большим вниманием обратилась ко второму письму. Это было
коротенькое письмо, в котором Павел Николаевич выписал шутя известные слова
Диккенса в одной из блестящих глав его романа "Домби и Сын", именно в главе,
где описывается рождение этого сына. "Священнейшее таинство природы
совершилось: за всколыхнувшимися завесами кровати послышался плач нового
пришельца в этот мир скорби". Далее он прибавлял, что непосредственно затем
исполнено таинство велений Глафиры, то есть, что "новый пришелец в мир
скорби" изнесен из комнаты, где он увидел свет, на руках Михаила Андреевича
и им же передан женщине, которая благополучно сдала его в Воспитательный
дом. "Теперь, - кончил Горданов, - не имея чести знать далее ваших планов,
заключаю мое сказание тем, что "cela vous concerne, madame" {Это касается
вас, мадам (фр.).}.
Прочитав эти письма, по возвращении с Висленевым из спиритической
беседы, Глафира Васильевна уже не спала, и шум рано просыпающегося квартала
не обеспокоил ее, а напротив, был ей даже приятен: живая натура этой женщины
требовала не сна, а деятельности, и притом, может быть, такой кипучей, какой
Глафира Бодростина до сих пор не оказывала ни разу.
Глава седьмая
Monsieur Borne
Переглядев наскоро все письма, за которыми мы ее оставили, Глафира
торопливо свалила весь этот архив назад в античный ларец и, накинув на себя
темный пеплум на мягкой индийской подкладке, позвонила служанку и велела ей
позвать monsieur Borne.
Девушка ответила "oui, madame" {Да, мадам (фр.).} и, возвратясь через
минуту назад, объявила, что требуемая особа сейчас явится.
Особа эта была не кто иной, как наш приятель Иосаф Платонович Висленев.
Несмотря на то, что Жозеф, чуждый тревог своей принципальши, спал
крепким сном, когда его разбудили, он успел встать и одеться так проворно,
что Глафира Васильевна, делавшая в это время свой туалет, испугалась и
воскликнула:
- Боже мой! ma chere {Моя дорогая (фр.).}, сюда идет мужчина!
Но служанка, выглянув из-за двери, которую хотела запереть, тотчас же
отменила это намерение и отвечала:
- Mais non, madame. C est monsieur Borne {Да нет, мадам. Это господин
Борне (фр.).}. Но Глафиру Васильевну это все-таки не успокоило, и она,
приказав служанке опустить портьеру, сказала Висленеву по-русски, чтоб он
подождал ее в коридоре.
- Хорошо-с, я пробегу газеты здесь, - отозвался Жозеф.
- Нет, пробегите их гораздо лучше там, - отвечала из-за драпировки
Глафира.
- То есть где это там?.. Опять идти к себе наверх?
- Нет, присядьте просто на лестнице или походите по коридору.
- Да, присядьте на лестнице, - недовольно пробурчал себе под нос
Висленев и, выйдя за дверь, в самом деле присел на окне и задумался, глядя
на бродившую по двору пеструю цецарскую наседку привратницы. Он думал и
имел, по-видимому, не сладкую думу, потому что опущенные книзу веки его
глаз, несмотря на недавнее утреннее омовение их при утреннем туалете,
на
строки, но верьте мне, что я вам говорю правду, верьте... верьте хоть ради
того, черт возьми, что стоя этак на ножах друг с другом, как стали у нас
друг с другом все в России, приходится верить, что без доверия жить нельзя,
что... одним словом, надо верить".
"И это пишет Кишенский", - подумала Глафира и, отбросив его листок, с
несравненно большим вниманием обратилась ко второму письму. Это было
коротенькое письмо, в котором Павел Николаевич выписал шутя известные слова
Диккенса в одной из блестящих глав его романа "Домби и Сын", именно в главе,
где описывается рождение этого сына. "Священнейшее таинство природы
совершилось: за всколыхнувшимися завесами кровати послышался плач нового
пришельца в этот мир скорби". Далее он прибавлял, что непосредственно затем
исполнено таинство велений Глафиры, то есть, что "новый пришелец в мир
скорби" изнесен из комнаты, где он увидел свет, на руках Михаила Андреевича
и им же передан женщине, которая благополучно сдала его в Воспитательный
дом. "Теперь, - кончил Горданов, - не имея чести знать далее ваших планов,
заключаю мое сказание тем, что "cela vous concerne, madame" {Это касается
вас, мадам (фр.).}.
Прочитав эти письма, по возвращении с Висленевым из спиритической
беседы, Глафира Васильевна уже не спала, и шум рано просыпающегося квартала
не обеспокоил ее, а напротив, был ей даже приятен: живая натура этой женщины
требовала не сна, а деятельности, и притом, может быть, такой кипучей, какой
Глафира Бодростина до сих пор не оказывала ни разу.
Глава седьмая
Monsieur Borne
Переглядев наскоро все письма, за которыми мы ее оставили, Глафира
торопливо свалила весь этот архив назад в античный ларец и, накинув на себя
темный пеплум на мягкой индийской подкладке, позвонила служанку и велела ей
позвать monsieur Borne.
Девушка ответила "oui, madame" {Да, мадам (фр.).} и, возвратясь через
минуту назад, объявила, что требуемая особа сейчас явится.
Особа эта была не кто иной, как наш приятель Иосаф Платонович Висленев.
Несмотря на то, что Жозеф, чуждый тревог своей принципальши, спал
крепким сном, когда его разбудили, он успел встать и одеться так проворно,
что Глафира Васильевна, делавшая в это время свой туалет, испугалась и
воскликнула:
- Боже мой! ma chere {Моя дорогая (фр.).}, сюда идет мужчина!
Но служанка, выглянув из-за двери, которую хотела запереть, тотчас же
отменила это намерение и отвечала:
- Mais non, madame. C est monsieur Borne {Да нет, мадам. Это господин
Борне (фр.).}. Но Глафиру Васильевну это все-таки не успокоило, и она,
приказав служанке опустить портьеру, сказала Висленеву по-русски, чтоб он
подождал ее в коридоре.
- Хорошо-с, я пробегу газеты здесь, - отозвался Жозеф.
- Нет, пробегите их гораздо лучше там, - отвечала из-за драпировки
Глафира.
- То есть где это там?.. Опять идти к себе наверх?
- Нет, присядьте просто на лестнице или походите по коридору.
- Да, присядьте на лестнице, - недовольно пробурчал себе под нос
Висленев и, выйдя за дверь, в самом деле присел на окне и задумался, глядя
на бродившую по двору пеструю цецарскую наседку привратницы. Он думал и
имел, по-видимому, не сладкую думу, потому что опущенные книзу веки его
глаз, несмотря на недавнее утреннее омовение их при утреннем туалете,
на