чинали видимо тяжелеть, и, наконец, на одной реснице его проступила и
повисла слеза, которую он тщательно заслонил газетным листом от пробегавшей
мимо его в ту минуту горничной, и так в этом положении и остался.
"Боже, Боже! - думал он, припоминая цецарку и ее цыплят. - Когда мы
приехали сюда с Северной железной дороги и я вошел к привратнице спросить:
нет ли здесь помещения, меня встретила вот эта самая пестрая курочка и она
тогда сама мне казалась небольшим цыпленочком, и вот она уже нанесла яиц и
выводит своих детей, а... меня тоже все еще водят и водят, и не ведаю я,
зачем я хожу..."
Он припомнил все, что он вынес, - конечно, не во всю свою жизнь, - нет;
это было бы слишком много, да и напрасно, потому что все претерпенное
им в Петербурге, до бегства по оброку в провинцию, он уже давно позабыл и,
вероятно, даже считал несуществовавшим, как позабыл и считал никогда не
существовавшим происшествие с гордановским портфелем, до сих пор ничем не
оконченное и как будто позабытое самим Гордановым; и зеленое платье...
странное зеленое платье, которое бросило в окно выпавший из рук его нож...
Как человек, ведущий постоянную большую игру, он давно пустил все это
насмарку; но неудач, которые преследовали его с той поры, как он встретил в
чужих краях Глафиру, он не мог забыть ни на минуту. В его страданиях была
уже та старческая особенность, что он не чувствовал крупнейших ударов,
нанесенных ему несколько времени назад, но нервно трепетал и замирал от
всякого булавочного укола в недавнем; а они, эти уколы, были часты и жгли
его как моксы гальванической щетки. Они все у него на счету и все составляют
ряд ступеней, по которым он дошел до нынешнего своего положения с кличкой
monsieur Borne {Borne - ограниченный, недалекий (фр.).}.
Вот краткий, но грустный перечень этих несчастий: беды начались с
самого начала, или, лучше сказать, они и не прерывались. Самая встреча
Жозефа с Глафирой была совсем не такою, какой он ожидал: Бодростина даже не
остановилась в том городке, где он ее ждал, и не опочила в нанятой Жозефом
садовой беседке, которую Висленев на последние деньги убрал цветами и пр.
Нет, эта холодная женщина едва кое-как наскоро повидалась с ним чрез окно
вагона и, велев ему догонять ее со следующим же поездом в Прагу, понеслась
далее. Это, разумеется, было очень неприятно и само по себе, потому что
добрый и любящий Жозеф ожидал совсем не такого свидания, но сюда
примешивалась еще другая гадость: Глафира пригласила его на лету ехать за
нею в Прагу, что Жозеф, конечно, охотно бы и исполнил, если б у него были
деньги, или была, по крайней мере, наглость попросить их тут же у Глафиры;
но как у Иосафа Платоновича не было ни того, ни другого, то он не мог
выехать, и вместо того, чтобы лететь в Прагу с следующим поездом, как желало
его влюбленное сердце, он должен был еще завести с Глафирой Васильевной
пепереписку о займе трехсот гульденов. Наконец он получил от нее эти деньги,
но не прямо из ее рук, а чрез контору, и с наказом, для вящего маскирования
этих отношений, расписаться в получении этих денег, как мажордом
Бодростиной, что Висленев в точности и исполнил, хотя и улыбался женскому
капризу Глафиры, наименовавшей его в переводном векселе своим мажордомом...
Помнит он далее, как он летел в Прагу, как он, задыхаясь, вбежал в нумер
отеля
повисла слеза, которую он тщательно заслонил газетным листом от пробегавшей
мимо его в ту минуту горничной, и так в этом положении и остался.
"Боже, Боже! - думал он, припоминая цецарку и ее цыплят. - Когда мы
приехали сюда с Северной железной дороги и я вошел к привратнице спросить:
нет ли здесь помещения, меня встретила вот эта самая пестрая курочка и она
тогда сама мне казалась небольшим цыпленочком, и вот она уже нанесла яиц и
выводит своих детей, а... меня тоже все еще водят и водят, и не ведаю я,
зачем я хожу..."
Он припомнил все, что он вынес, - конечно, не во всю свою жизнь, - нет;
это было бы слишком много, да и напрасно, потому что все претерпенное
им в Петербурге, до бегства по оброку в провинцию, он уже давно позабыл и,
вероятно, даже считал несуществовавшим, как позабыл и считал никогда не
существовавшим происшествие с гордановским портфелем, до сих пор ничем не
оконченное и как будто позабытое самим Гордановым; и зеленое платье...
странное зеленое платье, которое бросило в окно выпавший из рук его нож...
Как человек, ведущий постоянную большую игру, он давно пустил все это
насмарку; но неудач, которые преследовали его с той поры, как он встретил в
чужих краях Глафиру, он не мог забыть ни на минуту. В его страданиях была
уже та старческая особенность, что он не чувствовал крупнейших ударов,
нанесенных ему несколько времени назад, но нервно трепетал и замирал от
всякого булавочного укола в недавнем; а они, эти уколы, были часты и жгли
его как моксы гальванической щетки. Они все у него на счету и все составляют
ряд ступеней, по которым он дошел до нынешнего своего положения с кличкой
monsieur Borne {Borne - ограниченный, недалекий (фр.).}.
Вот краткий, но грустный перечень этих несчастий: беды начались с
самого начала, или, лучше сказать, они и не прерывались. Самая встреча
Жозефа с Глафирой была совсем не такою, какой он ожидал: Бодростина даже не
остановилась в том городке, где он ее ждал, и не опочила в нанятой Жозефом
садовой беседке, которую Висленев на последние деньги убрал цветами и пр.
Нет, эта холодная женщина едва кое-как наскоро повидалась с ним чрез окно
вагона и, велев ему догонять ее со следующим же поездом в Прагу, понеслась
далее. Это, разумеется, было очень неприятно и само по себе, потому что
добрый и любящий Жозеф ожидал совсем не такого свидания, но сюда
примешивалась еще другая гадость: Глафира пригласила его на лету ехать за
нею в Прагу, что Жозеф, конечно, охотно бы и исполнил, если б у него были
деньги, или была, по крайней мере, наглость попросить их тут же у Глафиры;
но как у Иосафа Платоновича не было ни того, ни другого, то он не мог
выехать, и вместо того, чтобы лететь в Прагу с следующим поездом, как желало
его влюбленное сердце, он должен был еще завести с Глафирой Васильевной
пепереписку о займе трехсот гульденов. Наконец он получил от нее эти деньги,
но не прямо из ее рук, а чрез контору, и с наказом, для вящего маскирования
этих отношений, расписаться в получении этих денег, как мажордом
Бодростиной, что Висленев в точности и исполнил, хотя и улыбался женскому
капризу Глафиры, наименовавшей его в переводном векселе своим мажордомом...
Помнит он далее, как он летел в Прагу, как он, задыхаясь, вбежал в нумер
отеля