было от чего.
Кишенский, которого она презирала и с которым давно не хотела иметь
никаких сношений, зная всю неприязнь к нему Глафиры, решился писать ей об
обстоятельствах важных и притом таких, которые он, при всей своей зоркости,
почитал совершенно неизвестными Бодростиной, меж тем как они были ей
известны, но только частями, и становились тем интереснее при разъяснении их
с новой точки зрения. Кишенский имел те же взгляды, что и Ропшин, служивший
шпионом Глафиры за один поцелуй, купленный ценой предательства и подлога. Он
видел, что Горданов путает и запутывает старика Бодростина с самыми темными
предпринимателями, отбивая тем практику у самого Кишенского, который имел в
виду сделать все это сам с непосредственною выгодой для себя. Не сознаваясь,
разумеется, в этой последней мысли, Кишенский становился пред Глафирой на
некоторую нравственную высоту и, чувствуя, что ему не совсем ловко стоять
пред этою умною женщиной в такой неестественной для пего позиции,
оправдывался, что "хотя ему и не к лицу проповедовать мораль, но что есть на
свете вещи, которые все извиняют". Таким образом извинившись пред Глафирой в
том, что он позволяет себе стать за какую-то честность и обличать какое-то
зло, он перешел к изложению более или менее известной нам истории сближения
Михаила Андреевича Бодростина с княгиней Казимирой, указывал несомненное
участие во всем этом Павла Горданова, который опутывал Бодростина с помощью
разной сволочи, собирающейся на рауты и ужины Казимиры, и... Тут г.
Кишенский опять встретил необходимость извиняться и подкреплять себя
различными наведениями и сопоставлениями. Он писал Бодростиной, чтоб она
приезжала "спасать мужа или его состояние, потому что сношения с гнуснейшими
негодяями, вовлекающими его в отчаянные предприятия, угрожают ему
несомненной бедой, то есть разорением". Но, выдавая Горданова, Кишенский
хорошо понимал, что Глафира, зная его, конечно, станет доискиваться: какие
выгоды имеет он предостерегать ее и вредить Горданову? А Кишенский не мог
указать никаких выгод, чтоб они показались Глафире вероятными, и потому
прямо писал: "Не удивляйтесь моему поступку, почему я все это вам довожу: не
хочу вам лгать, я действую в этом случае по мстительности, потому что
Горданов мне сделал страшные неприятности и защитился такими путями, которых
нет на свете презреннее и хуже, а я на это даже не могу намекнуть в печати,
потому что, как вы знаете, Горданов всегда умел держаться так, что он ничем
не известен и о нем нет повода говорить; во-вторых, это небезопасно, потому
что его протекторы могут меня преследовать, а в-третьих, что самое главное,
наша петербургская печать в этом случае уподобилась тому пастуху в басне,
который, шутя, кричал: "волки, волки!", когда никаких волков не было, и к
которому никто не вышел на помощь, когда действительно напал на него волк.
Так и с нами: помните, бывало, мы от скуки, шутя себе, выкрикиваем: "шпион,
шпион!" и все думали, что это ничего, а между тем вышло, что мы этою
легкомысленностию наделали себе ужасный вред, и нынче, когда таковые вправду
из нашего лагеря размножились, мы уже настоящего шпиона обличить не можем,
ибо всякий подумает, что это не более как по-старому: со злости и
понапрасну. Не только печатать, а даже и дружески предупреждать стало
бесполезно, и я прекрасно это чувствую в сию минуту,
Кишенский, которого она презирала и с которым давно не хотела иметь
никаких сношений, зная всю неприязнь к нему Глафиры, решился писать ей об
обстоятельствах важных и притом таких, которые он, при всей своей зоркости,
почитал совершенно неизвестными Бодростиной, меж тем как они были ей
известны, но только частями, и становились тем интереснее при разъяснении их
с новой точки зрения. Кишенский имел те же взгляды, что и Ропшин, служивший
шпионом Глафиры за один поцелуй, купленный ценой предательства и подлога. Он
видел, что Горданов путает и запутывает старика Бодростина с самыми темными
предпринимателями, отбивая тем практику у самого Кишенского, который имел в
виду сделать все это сам с непосредственною выгодой для себя. Не сознаваясь,
разумеется, в этой последней мысли, Кишенский становился пред Глафирой на
некоторую нравственную высоту и, чувствуя, что ему не совсем ловко стоять
пред этою умною женщиной в такой неестественной для пего позиции,
оправдывался, что "хотя ему и не к лицу проповедовать мораль, но что есть на
свете вещи, которые все извиняют". Таким образом извинившись пред Глафирой в
том, что он позволяет себе стать за какую-то честность и обличать какое-то
зло, он перешел к изложению более или менее известной нам истории сближения
Михаила Андреевича Бодростина с княгиней Казимирой, указывал несомненное
участие во всем этом Павла Горданова, который опутывал Бодростина с помощью
разной сволочи, собирающейся на рауты и ужины Казимиры, и... Тут г.
Кишенский опять встретил необходимость извиняться и подкреплять себя
различными наведениями и сопоставлениями. Он писал Бодростиной, чтоб она
приезжала "спасать мужа или его состояние, потому что сношения с гнуснейшими
негодяями, вовлекающими его в отчаянные предприятия, угрожают ему
несомненной бедой, то есть разорением". Но, выдавая Горданова, Кишенский
хорошо понимал, что Глафира, зная его, конечно, станет доискиваться: какие
выгоды имеет он предостерегать ее и вредить Горданову? А Кишенский не мог
указать никаких выгод, чтоб они показались Глафире вероятными, и потому
прямо писал: "Не удивляйтесь моему поступку, почему я все это вам довожу: не
хочу вам лгать, я действую в этом случае по мстительности, потому что
Горданов мне сделал страшные неприятности и защитился такими путями, которых
нет на свете презреннее и хуже, а я на это даже не могу намекнуть в печати,
потому что, как вы знаете, Горданов всегда умел держаться так, что он ничем
не известен и о нем нет повода говорить; во-вторых, это небезопасно, потому
что его протекторы могут меня преследовать, а в-третьих, что самое главное,
наша петербургская печать в этом случае уподобилась тому пастуху в басне,
который, шутя, кричал: "волки, волки!", когда никаких волков не было, и к
которому никто не вышел на помощь, когда действительно напал на него волк.
Так и с нами: помните, бывало, мы от скуки, шутя себе, выкрикиваем: "шпион,
шпион!" и все думали, что это ничего, а между тем вышло, что мы этою
легкомысленностию наделали себе ужасный вред, и нынче, когда таковые вправду
из нашего лагеря размножились, мы уже настоящего шпиона обличить не можем,
ибо всякий подумает, что это не более как по-старому: со злости и
понапрасну. Не только печатать, а даже и дружески предупреждать стало
бесполезно, и я прекрасно это чувствую в сию минуту,