путем не видящих, не слышащих и не говорящих. Глафира
Васильевна принадлежала к последним, то есть к спиритам, не одаренным
необыкновенными способностями, а только "убежденным в учении спиритизма и в
способности медиумов". Висленев же был медиум видящий, слышащий, пишущий и
говорящий. Способности эти обнаружились в нем быстро и внезапно, сначала
предчувствиями, которые он имел, поджидая Бодростину в пограничном
городишке, откуда после своего побега прислал Горданову письмо, подписанное
псевдонимом Esperance, а потом... потом духи начали писать его рукой
увещания Бодростиной полюбить Иосафа Платоновича. Глафира Васильевна читала
эти "обещания" духа и, по-видимому, внимала им и верила, но... но для
Висленева все еще не наступало счастливого времени, когда подобные увещания
духа были бы излишними.
Так было во все время состояния Висленева за границей при особе
Бодростиной и так стояло дело и в минуту, когда Глафира, прочтя подпись
Кишенского под полученным ею письмом, дала Висленеву рукой знак удалиться.
Кто (как мы), долго не видя Висленева, увидал бы его в эту минуту, или
вообще увидал бы его с тех пор, как он выскочил из фиакра, подав руку траур-
ной Бодростиной и сопровождал ее, неся за нею шаль, тот нашел бы в нем
ужасную перемену: темя его еще более поредело, нос вытянулся, и на бледных
щеках обозначались красноватые, как будто наинъекцированные кармином жилки;
глаза его точно сейчас только проснулись, и в них было какое-то смущение,
смешанное с робостью и риском на "авось вынесет", на "была не была". Вся его
фигура носила отпечаток снедавших его беспокойства, страсти и нерешимости.
Увидев противный для него почерк Кишенского и вслед за тем мановение
руки, которым Бодростина удаляла его из своей комнаты, он не осмелился
возражать ей, но и не тронулся к двери, не вышел, а помялся на одном месте,
робко присел на стул и поник головой долу.
Бодростина внимательно читала письмо Кишенского и, дочитав его до
конца, оборотила листок и начала читать наново. Затем она положила письмо на
колени и, разорвав другой конверт, принялась читать послание Горданова.
В это время Висленев встал и тихо заходил по устланной толстым зеленым
сукном комнате. Он шагал из угла в угол, то закидывая голову назад и глядя в
потолок, то быстро опуская ее на грудь и как бы о чем-то задумываясь. Во все
это время уста его что-то шептали, иногда довольно слышно, а руки делали
вздрагивающие движения, меж тем как сам он приближался по диагонали к
Бодростиной и вдруг, внезапно остановясь возле ее кресла, тихо и как будто
небрежно взял с ее колен письмо Кишенского и хотел его пробежать, но
Глафира, не прекращая чтения другого письма, молча взяла из рук Висленева
похищенный им листок и положила его к себе в карман.
Висленев, не смущаясь, отошел; еще несколько раз прошелся из конца в
конец комнаты и потом, тихо приблизясь к двери, осторожно вышел и побрел по
темной лестнице в свою мансарду.
"Черный царь" из поэмы Фрейлиграта, уходя в палатку со своим барабаном,
в который он бил, находясь в позорном плену, не был так жалок и несчастлив,
как Висленев - этот вождь разбежавшегося воинства, состоящий ныне на хлебах
из милости.
Бодростина не обратила на него никакого внимания и продолжала читать и
перечитывать полученные ею письма, морщила лоб и болезненно оживлялась. Да и
Васильевна принадлежала к последним, то есть к спиритам, не одаренным
необыкновенными способностями, а только "убежденным в учении спиритизма и в
способности медиумов". Висленев же был медиум видящий, слышащий, пишущий и
говорящий. Способности эти обнаружились в нем быстро и внезапно, сначала
предчувствиями, которые он имел, поджидая Бодростину в пограничном
городишке, откуда после своего побега прислал Горданову письмо, подписанное
псевдонимом Esperance, а потом... потом духи начали писать его рукой
увещания Бодростиной полюбить Иосафа Платоновича. Глафира Васильевна читала
эти "обещания" духа и, по-видимому, внимала им и верила, но... но для
Висленева все еще не наступало счастливого времени, когда подобные увещания
духа были бы излишними.
Так было во все время состояния Висленева за границей при особе
Бодростиной и так стояло дело и в минуту, когда Глафира, прочтя подпись
Кишенского под полученным ею письмом, дала Висленеву рукой знак удалиться.
Кто (как мы), долго не видя Висленева, увидал бы его в эту минуту, или
вообще увидал бы его с тех пор, как он выскочил из фиакра, подав руку траур-
ной Бодростиной и сопровождал ее, неся за нею шаль, тот нашел бы в нем
ужасную перемену: темя его еще более поредело, нос вытянулся, и на бледных
щеках обозначались красноватые, как будто наинъекцированные кармином жилки;
глаза его точно сейчас только проснулись, и в них было какое-то смущение,
смешанное с робостью и риском на "авось вынесет", на "была не была". Вся его
фигура носила отпечаток снедавших его беспокойства, страсти и нерешимости.
Увидев противный для него почерк Кишенского и вслед за тем мановение
руки, которым Бодростина удаляла его из своей комнаты, он не осмелился
возражать ей, но и не тронулся к двери, не вышел, а помялся на одном месте,
робко присел на стул и поник головой долу.
Бодростина внимательно читала письмо Кишенского и, дочитав его до
конца, оборотила листок и начала читать наново. Затем она положила письмо на
колени и, разорвав другой конверт, принялась читать послание Горданова.
В это время Висленев встал и тихо заходил по устланной толстым зеленым
сукном комнате. Он шагал из угла в угол, то закидывая голову назад и глядя в
потолок, то быстро опуская ее на грудь и как бы о чем-то задумываясь. Во все
это время уста его что-то шептали, иногда довольно слышно, а руки делали
вздрагивающие движения, меж тем как сам он приближался по диагонали к
Бодростиной и вдруг, внезапно остановясь возле ее кресла, тихо и как будто
небрежно взял с ее колен письмо Кишенского и хотел его пробежать, но
Глафира, не прекращая чтения другого письма, молча взяла из рук Висленева
похищенный им листок и положила его к себе в карман.
Висленев, не смущаясь, отошел; еще несколько раз прошелся из конца в
конец комнаты и потом, тихо приблизясь к двери, осторожно вышел и побрел по
темной лестнице в свою мансарду.
"Черный царь" из поэмы Фрейлиграта, уходя в палатку со своим барабаном,
в который он бил, находясь в позорном плену, не был так жалок и несчастлив,
как Висленев - этот вождь разбежавшегося воинства, состоящий ныне на хлебах
из милости.
Бодростина не обратила на него никакого внимания и продолжала читать и
перечитывать полученные ею письма, морщила лоб и болезненно оживлялась. Да и