столько материала для рассуждений о
ее бесчувственности. Его не интересовало, отчего он, открывая глаза, так
часто видит ее в каком-то окаменелом состоянии, со взглядом, неподвижно
вперенным в пустой угол полутемной комнаты; отчего белые пальцы ее упертой в
висок руки нетерпеливо движутся и хрустят в своих суставах. Ему было все
равно. Лара, пожалуй, еще больше могла остановить на себе его внимание, но
он не замечал и того, что сталось с нею. Лариса не похудела, но ее лицо...
погрубело. Она подурнела. На ней лежал след страдания тяжелого и долгого, но
страдания не очищающего и возвышающего душу, и гнетущего страхом и досадой.
Подозеров ничего этого не наблюдал и ни над чем не останавливался. Об
отсутствующих же нечего было и говорить, он во всю свою болезнь ни разу не
вспомнил ни про Горданова, ни про Висленева, не спросил про Филетера
Ивановича и не полюбопытствовал, почему он не видал возле себя коренастого
майора, а между тем в положении всех этих лиц произошли значительные
перемены с тех пор, как мы расстались с ними в конце третьей части нашего
романа.
Глава вторая
Где обретается Форов
Вспомянутый нами майор Форов еще до сего времени не возвращался домой с
тех пор, как мы видели его едущим на дрожках с избитым им квартальным
надзирателем. На майора Форова обрушились все напасти: его воинственным пос-
тупком было как бы затушевано на время преступление Горданова. Уличная сцена
майора, составлявшая относительно несколько позднейшую новость дня, была
возведена в степень важного события, за которым дуэль Подозерова сходила на
степень события гораздо низшего. Тот самый вице-губернатор, которого так
бесцеремонно и нагло осмеивал Горданов, увидел в поступке Форова верное
средство подслужиться общественному мнению, заинтересованному бравурствами
Павла Николаевича, и ринулся со всею страстию и суровостью на беспомощного
майора. Молодые, прилизанные и зашитые в вицмундиры канцелярские шавки, из
породы еще не сознающих себя гордановцев, держали ту же ноту. В кабинете
начальника было изречено слово о немедленном же и строжайшем аресте майора
Форова, оказавшего пример такого явного буйства и оскорбления должностного
лица; в канцеляриях слово это облеклось плотию; там строчились бумаги,
открывавшие Филетеру Ивановичу тяжелые двери тюрьмы, и этими дверями честный
майор был отделен от мира, в котором он оказался вредным и опасным членом. О
других героях этого дня пока было словно позабыто: некоторым занимавшимся их
судьбою мнилось, что Горданова и Подозерова ждет тягчайшая участь впереди,
но справедливость требует сказать, что двумя этими субъектами занимались
лишь очень немногие из губернского бомонда; наибольшее же внимание масс
принадлежало майору. По исконному обычаю масс радоваться всяким напастям
полиции, у майора вдруг нашлось в городе очень много друзей, которые
одобряли его поступок и передавали его из уст в уста с самыми невероятными
преувеличениями, доходившими до того, что майор вдруг стал чем-то вроде
сказочного богатыря, одаренного такою силой, что возьмет он за руку - летит
рука прочь, схватит за ногу - нога прочь. Говорили, будто бы Филетер
Иванович совсем убил квартального, и утверждали, что он даже хотел перебить
все начальство во всем его составе, и непременно исполнил бы это, но не
выполнил такой программы лишь только по
ее бесчувственности. Его не интересовало, отчего он, открывая глаза, так
часто видит ее в каком-то окаменелом состоянии, со взглядом, неподвижно
вперенным в пустой угол полутемной комнаты; отчего белые пальцы ее упертой в
висок руки нетерпеливо движутся и хрустят в своих суставах. Ему было все
равно. Лара, пожалуй, еще больше могла остановить на себе его внимание, но
он не замечал и того, что сталось с нею. Лариса не похудела, но ее лицо...
погрубело. Она подурнела. На ней лежал след страдания тяжелого и долгого, но
страдания не очищающего и возвышающего душу, и гнетущего страхом и досадой.
Подозеров ничего этого не наблюдал и ни над чем не останавливался. Об
отсутствующих же нечего было и говорить, он во всю свою болезнь ни разу не
вспомнил ни про Горданова, ни про Висленева, не спросил про Филетера
Ивановича и не полюбопытствовал, почему он не видал возле себя коренастого
майора, а между тем в положении всех этих лиц произошли значительные
перемены с тех пор, как мы расстались с ними в конце третьей части нашего
романа.
Глава вторая
Где обретается Форов
Вспомянутый нами майор Форов еще до сего времени не возвращался домой с
тех пор, как мы видели его едущим на дрожках с избитым им квартальным
надзирателем. На майора Форова обрушились все напасти: его воинственным пос-
тупком было как бы затушевано на время преступление Горданова. Уличная сцена
майора, составлявшая относительно несколько позднейшую новость дня, была
возведена в степень важного события, за которым дуэль Подозерова сходила на
степень события гораздо низшего. Тот самый вице-губернатор, которого так
бесцеремонно и нагло осмеивал Горданов, увидел в поступке Форова верное
средство подслужиться общественному мнению, заинтересованному бравурствами
Павла Николаевича, и ринулся со всею страстию и суровостью на беспомощного
майора. Молодые, прилизанные и зашитые в вицмундиры канцелярские шавки, из
породы еще не сознающих себя гордановцев, держали ту же ноту. В кабинете
начальника было изречено слово о немедленном же и строжайшем аресте майора
Форова, оказавшего пример такого явного буйства и оскорбления должностного
лица; в канцеляриях слово это облеклось плотию; там строчились бумаги,
открывавшие Филетеру Ивановичу тяжелые двери тюрьмы, и этими дверями честный
майор был отделен от мира, в котором он оказался вредным и опасным членом. О
других героях этого дня пока было словно позабыто: некоторым занимавшимся их
судьбою мнилось, что Горданова и Подозерова ждет тягчайшая участь впереди,
но справедливость требует сказать, что двумя этими субъектами занимались
лишь очень немногие из губернского бомонда; наибольшее же внимание масс
принадлежало майору. По исконному обычаю масс радоваться всяким напастям
полиции, у майора вдруг нашлось в городе очень много друзей, которые
одобряли его поступок и передавали его из уст в уста с самыми невероятными
преувеличениями, доходившими до того, что майор вдруг стал чем-то вроде
сказочного богатыря, одаренного такою силой, что возьмет он за руку - летит
рука прочь, схватит за ногу - нога прочь. Говорили, будто бы Филетер
Иванович совсем убил квартального, и утверждали, что он даже хотел перебить
все начальство во всем его составе, и непременно исполнил бы это, но не
выполнил такой программы лишь только по