, что совершалось в его голове.
"Какая мерзость! Нет-с; какая неслыханная мерзость! - думал он. - Какая
каторжная, наглая смелость и какой расчет! Он шел убить человека при двух
свидетелях и не боялся, да и нечего ему было бояться. Чем я докажу, что он
убил его как злодей, а не по правилам дуэли? Да первый же Висленев скажет,
что я вру! А к этому же всему еще эта чертова ложь, будто я с Евангелом
возмущал его крестьян. Какой я свидетель? Мне никто не поверит!"
При этом майор начал делать непривычные и всегда противные ему
юридические соображения, которые не слагались и путались в его голове.
"Поведения я неодобрительного, - высчитывал майор, - известно всем, что
я принимаю на нутро, ненавижу приказных, часто грублю разному начальству,
стремлюсь, по общему выражению, к осуществлению несбыточных мечтаний и в
Бога не верую... То есть черт меня знает, что я такое! Что тут возьмешь с
такою аттестацией? Всякий суд меня засудит!.. И надеяться не на что. Разве
на Бога, как надеется моя жена. Да; ведь истинно более не на кого!
Свидетели! - да кто же, какой черт велит подлецу, задумавши гадость,
непременно сделать ее при свидетелях? Нет; это даже страшно, во что нынче
обернулись эти господа: предусмотрительны, расчетливы, холодны... Неуязвимы
ничем? В спириты идут; в попы пойдут... в монахи пойдут. Отчего же не
пойдут? пойдут. Это уж начинается иезуитство. В шпионы пойдут... В шпионы!..
Да кто же взаправду Горданов? О, о-о! Нет, видно, прав поп Евангел, если Бог
Саваоф за нас сверху не вступится, так мы мир удивим своею подлостию!"
И с этими-то мыслями майор въехал на возу в город; достиг, окруженный
толпой любопытных, до квартиры Подозерова; снес и уложил его в постель и
послал за женой, которая, как мы помним, осталась в эту ночь у Ларисы. Затем
Форов хотел сходить домой, чтобы сменить причинившее ему зуд пропыленное
белье, но был взят.
Горданов был гораздо счастливее. Он был уверен, что убил Подозерова, и
исход дела предвидел тот же, какой мерещился и Форову, но с тою разницей,
что для Горданова этот исход был не позором, а торжеством.
Павел Николаевич лежал на мягком матрасе, в блестящем серебристом
белье; перевязка его позорной раны в ногу не причинила ему ни малейшей боли
и расстройства, и он, обрызганный тонкими духами, глядел себе на розовые
ногти и видел ясно вблизи желанный край своих стремлений.
Под подушкой у него было письмо княгини Казимиры, которая звала его в
Петербург, чтобы "сделать большое дело!". Бодростин был поставлен своими
друзьями как шашка на кон, да притом и вместе с самою Бодростиной: княгиня
Казимира вносила совсем новый элемент в жизнь.
- Гм! гм! однако у меня теперь уж слишком большой выбор! - утешался
Горданов и расстилал пред собою большой замысел, которому все доселе
бывшее должно служить не более как прелюдией.
Начав ползком, как кот, подкрадываться к цели, Горданов чувствовал уж
теперь в своих когтях хвосты тех птиц, в которых хотел впиться. Теперь более
чем когда-либо окрепло в нем убеждение, что в нашем обществе все прощено и
все дозволено бесстыдной наглости и лицемерием прикрытому порозу.
Ошибался или не ошибался в этом Горданов - читатели увидят из следующей
части нашего романа.
* ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ *
МЕРТВЫЙ УЗЕЛ
Глава первая
Тик и так
Рана, нанесенная Подозерову п
"Какая мерзость! Нет-с; какая неслыханная мерзость! - думал он. - Какая
каторжная, наглая смелость и какой расчет! Он шел убить человека при двух
свидетелях и не боялся, да и нечего ему было бояться. Чем я докажу, что он
убил его как злодей, а не по правилам дуэли? Да первый же Висленев скажет,
что я вру! А к этому же всему еще эта чертова ложь, будто я с Евангелом
возмущал его крестьян. Какой я свидетель? Мне никто не поверит!"
При этом майор начал делать непривычные и всегда противные ему
юридические соображения, которые не слагались и путались в его голове.
"Поведения я неодобрительного, - высчитывал майор, - известно всем, что
я принимаю на нутро, ненавижу приказных, часто грублю разному начальству,
стремлюсь, по общему выражению, к осуществлению несбыточных мечтаний и в
Бога не верую... То есть черт меня знает, что я такое! Что тут возьмешь с
такою аттестацией? Всякий суд меня засудит!.. И надеяться не на что. Разве
на Бога, как надеется моя жена. Да; ведь истинно более не на кого!
Свидетели! - да кто же, какой черт велит подлецу, задумавши гадость,
непременно сделать ее при свидетелях? Нет; это даже страшно, во что нынче
обернулись эти господа: предусмотрительны, расчетливы, холодны... Неуязвимы
ничем? В спириты идут; в попы пойдут... в монахи пойдут. Отчего же не
пойдут? пойдут. Это уж начинается иезуитство. В шпионы пойдут... В шпионы!..
Да кто же взаправду Горданов? О, о-о! Нет, видно, прав поп Евангел, если Бог
Саваоф за нас сверху не вступится, так мы мир удивим своею подлостию!"
И с этими-то мыслями майор въехал на возу в город; достиг, окруженный
толпой любопытных, до квартиры Подозерова; снес и уложил его в постель и
послал за женой, которая, как мы помним, осталась в эту ночь у Ларисы. Затем
Форов хотел сходить домой, чтобы сменить причинившее ему зуд пропыленное
белье, но был взят.
Горданов был гораздо счастливее. Он был уверен, что убил Подозерова, и
исход дела предвидел тот же, какой мерещился и Форову, но с тою разницей,
что для Горданова этот исход был не позором, а торжеством.
Павел Николаевич лежал на мягком матрасе, в блестящем серебристом
белье; перевязка его позорной раны в ногу не причинила ему ни малейшей боли
и расстройства, и он, обрызганный тонкими духами, глядел себе на розовые
ногти и видел ясно вблизи желанный край своих стремлений.
Под подушкой у него было письмо княгини Казимиры, которая звала его в
Петербург, чтобы "сделать большое дело!". Бодростин был поставлен своими
друзьями как шашка на кон, да притом и вместе с самою Бодростиной: княгиня
Казимира вносила совсем новый элемент в жизнь.
- Гм! гм! однако у меня теперь уж слишком большой выбор! - утешался
Горданов и расстилал пред собою большой замысел, которому все доселе
бывшее должно служить не более как прелюдией.
Начав ползком, как кот, подкрадываться к цели, Горданов чувствовал уж
теперь в своих когтях хвосты тех птиц, в которых хотел впиться. Теперь более
чем когда-либо окрепло в нем убеждение, что в нашем обществе все прощено и
все дозволено бесстыдной наглости и лицемерием прикрытому порозу.
Ошибался или не ошибался в этом Горданов - читатели увидят из следующей
части нашего романа.
* ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ *
МЕРТВЫЙ УЗЕЛ
Глава первая
Тик и так
Рана, нанесенная Подозерову п