но заключающей всю
его жизнь прекрасной страницей.
Он послал благословение ей за эту смерть; вспомнил о Боге, но не послал
Ему ни просьб, ни воздыхания и начал обеими руками поднимать пистолет,
наводя его на Горданова как пушку.
Такой прием с оружием не обещал ничего доброго дуэлисту, и Форов это
понимал, но делать было уж нечего, останавливаться было не время, да и
Андрей Иваныч, очевидно, не мог быть иным, каким он был теперь.
- Извольте же! - возгласил еще раз Форов и, оглянувшись на
высматривавшего из-за куста Висленева, стал немного в стороне, на половине
расстояния между поединщиками - Я буду говорить теперь вам: раз и два, и три
и вы по слову "т_р_и" каждый спустите курок.
- Ладно, - отвечал, надвинув на лоб козырек фуражки, Горданов.
Подозеров молчал и держал свою пушку пред противником, по-видимому, не
желая глядеть ему в лицо.
- Теперь я начинаю, - молвил майор, точно фотограф, снимающий шапочку с
камерной трубы, дал шаг назад и, выдвинув вперед руку с синим бумажным
платком, громко и протяжно скомандовал: р-а-з, д-в-а и... Выстрел грянул.
Пистолет Горданова дымился, а Подозеров лежал навзничь и трепетал, как
крылами трепещет подстреленная птица.
- Подлец! - заревел ошеломленный майор: - я говорил, что тебе быть от
меня битым! - и он, одним прыжком достигнув Горданова, ударил его по щеке,
так что тот зашатался. - Секундант трус! Ставьте на место убийцу, выстрел
убитого теперь мой!
И с этим майор подбежал к лежащему на земле Подозерову и схватил его
пистолет, но Горданова уже не было на месте: он и Висленев бежали рядом по
поляне.
- А! так вот вы как! презренная мразь! - воскликнул майор и выстрелил.
Беглецы оба упали: Горданов от раны в пятку, а Висленев за компанию от
страха. Через минуту они, впрочем, также оба вместе встали, и Висленев,
подставив свое плечо под мышку Горданова, обнял его и потащил к оставленному
под горой извозчику.
Форов остался один над Подозеровым, который слабо хрипел и у которого
при каждом незаметном вздохе выступало на жилете все более и более крови.
Майор расстегнул жилет Андрея Ивановича, нащупал кое-как рану и,
воткнув в нее ком грубой корпии, припасенной им про всякий случай в кармане,
бросился сам на дорогу.
Невдалеке он заарестовал бабу, ехавшую в город с возом молодой капусты
и, дав этой, ничего не понимавшей и упиравшейся бабе несколько толчков,
насильно привел ее лошадь к тому месту, где лежал бесчувственный Подозеров.
Здесь майор, не обращая внимания на кулаки и вопли женщины, сбросив половину
кочней на землю, а из остальных устроил нечто вроде постели и, подняв тяжело
раненного или убитого на свои руки, уложил его на воз, дал бабе рубль, и
Подозерова повезли.
Майор во все время пути стоял на возу на коленях и держал голову
Подозерова, помертвелое лицо которого начинало отливать синевой, несмотря на
ярко освещавшее его солнце.
Этот восьмиверстный переезд на возу, который чуть волокла управляемая
бабой крестьянская кляча, показался Форову за большой путь. С седой головы
майора обильно катились на его загорелое лицо капли пота, и, смешиваясь с
пылью, ползли по его щекам грязными потоками. Толстое, коренастое тело
Форова давило на его согнутые колени, и ноги его ныли, руки отекали, а
поясницу ломило и гнуло. Но всего труднее было переносить пожилому майору
то
его жизнь прекрасной страницей.
Он послал благословение ей за эту смерть; вспомнил о Боге, но не послал
Ему ни просьб, ни воздыхания и начал обеими руками поднимать пистолет,
наводя его на Горданова как пушку.
Такой прием с оружием не обещал ничего доброго дуэлисту, и Форов это
понимал, но делать было уж нечего, останавливаться было не время, да и
Андрей Иваныч, очевидно, не мог быть иным, каким он был теперь.
- Извольте же! - возгласил еще раз Форов и, оглянувшись на
высматривавшего из-за куста Висленева, стал немного в стороне, на половине
расстояния между поединщиками - Я буду говорить теперь вам: раз и два, и три
и вы по слову "т_р_и" каждый спустите курок.
- Ладно, - отвечал, надвинув на лоб козырек фуражки, Горданов.
Подозеров молчал и держал свою пушку пред противником, по-видимому, не
желая глядеть ему в лицо.
- Теперь я начинаю, - молвил майор, точно фотограф, снимающий шапочку с
камерной трубы, дал шаг назад и, выдвинув вперед руку с синим бумажным
платком, громко и протяжно скомандовал: р-а-з, д-в-а и... Выстрел грянул.
Пистолет Горданова дымился, а Подозеров лежал навзничь и трепетал, как
крылами трепещет подстреленная птица.
- Подлец! - заревел ошеломленный майор: - я говорил, что тебе быть от
меня битым! - и он, одним прыжком достигнув Горданова, ударил его по щеке,
так что тот зашатался. - Секундант трус! Ставьте на место убийцу, выстрел
убитого теперь мой!
И с этим майор подбежал к лежащему на земле Подозерову и схватил его
пистолет, но Горданова уже не было на месте: он и Висленев бежали рядом по
поляне.
- А! так вот вы как! презренная мразь! - воскликнул майор и выстрелил.
Беглецы оба упали: Горданов от раны в пятку, а Висленев за компанию от
страха. Через минуту они, впрочем, также оба вместе встали, и Висленев,
подставив свое плечо под мышку Горданова, обнял его и потащил к оставленному
под горой извозчику.
Форов остался один над Подозеровым, который слабо хрипел и у которого
при каждом незаметном вздохе выступало на жилете все более и более крови.
Майор расстегнул жилет Андрея Ивановича, нащупал кое-как рану и,
воткнув в нее ком грубой корпии, припасенной им про всякий случай в кармане,
бросился сам на дорогу.
Невдалеке он заарестовал бабу, ехавшую в город с возом молодой капусты
и, дав этой, ничего не понимавшей и упиравшейся бабе несколько толчков,
насильно привел ее лошадь к тому месту, где лежал бесчувственный Подозеров.
Здесь майор, не обращая внимания на кулаки и вопли женщины, сбросив половину
кочней на землю, а из остальных устроил нечто вроде постели и, подняв тяжело
раненного или убитого на свои руки, уложил его на воз, дал бабе рубль, и
Подозерова повезли.
Майор во все время пути стоял на возу на коленях и держал голову
Подозерова, помертвелое лицо которого начинало отливать синевой, несмотря на
ярко освещавшее его солнце.
Этот восьмиверстный переезд на возу, который чуть волокла управляемая
бабой крестьянская кляча, показался Форову за большой путь. С седой головы
майора обильно катились на его загорелое лицо капли пота, и, смешиваясь с
пылью, ползли по его щекам грязными потоками. Толстое, коренастое тело
Форова давило на его согнутые колени, и ноги его ныли, руки отекали, а
поясницу ломило и гнуло. Но всего труднее было переносить пожилому майору
то