для твоих скандальных жалоб на жену?
- Не беспокойся, пожалуйста, найду такую.
- Ничего ты не найдешь. Брось, говорю тебе, выбрось совсем вон из
головы эту негодную мысль судиться. Не надо было жениться наоболмашь, а
женился - терпи.
- Да ведь надо знать, как я женился и почему.
Висленев никогда никому не говорил настоящей причины, почему он женился
на Алине Фигуриной, и был твердо уверен, что секретную историю о его
рукописном аманате знает только он да его жена, которой он никому не хотел
выдать с ее гнусною историей, а нес все на себе, уверяя всех и каждого, что
он женился из принципа, чтоб освободить Алину от родительской власти, но те-
перь, в эту минуту озлобления, Горданову показалось, что Иосаф Платонович
готов сделать его поверенным своей тайны, и потому Павел Николаевич,
желавший держать себя от всего этого в стороне, быстро зажал себе обеими
руками уши и сказал:
- Бога ради! Бога ради: я ничего не стану слушать и мне вовсе не надо
знать, как и почему ты женился. Это опять ваше семейное дело, и честно ли,
подло ли что тут делалось - в том ни я, ни кто другой не судья.
- Но дело в том, что это все делалось подло.
- Тем хуже для тебя, - отвечал, открывая уши, Горданов, - но зато тем
важнее твоя заслуга,
- Пред кем это?
- А пред принципом: сноси, терпи свежую рану и не открывай ее. Что
делать, любезный! Некрасов прекрасно где-то сказал: "Век жертв очистительных
просит".
Висленев, выбросив за окно только что закуренную сигару и вскочив в
негодовании со стула, воскликнул:
- Что ты мне рацеи-то разводишь об очистительных жертвах? Стань-ка сам,
любезный друг, жертвой-то! Нет, ты, видно, богослов, да не однослов: ты
когда-то совсем не то говорил, когда я стоял за самопожертвование, а ты
принес свой поганый, все перепортивший дарвинизм с его борьбой за
существование! Я борюсь за мое существование; да, черт возьми! да... за
существование! Они или я, кто-нибудь один. Они меня стерли; даже имя мое
стерли: меня зовут не иначе как "Алинкин муж", мне даже повестку прислали:
"Мужу Алины Дмитриевны Висленевой"... Нет! Я не хочу слушать никаких ваших
новых хитростей, да... Не хочу быть "Алинкиным мужем"!
Висленев быстро бросился в угол и закрыл глаза носовым платком, из-под
которого послышались тихие нервные всхлипыванья.
Горданов молча чистил ногти и, наконец, тихо проговорил:
- Ты больше ничего как сумасшедший, с которым нельзя ни о чем
рассуждать.
Висленев тотчас же отпрянул из угла на средину комнаты и, не скрывая
более своих слез, закричал горячим нервным голосом:
- Что, сумасшедший? Что такое я сказал, что со мною нельзя рассуждать?
А! нельзя рассуждать! Знаю я, Павел Николаич, все я знаю, все знаю, почему
со мною нельзя рассуждать.
Он сжал кулаки и, подняв их над своею головой, сделал к Горданову шаг и
заговорил голосом твердым и сильным:
- Со мною нельзя рассуждать, потому что я говорю правду, что я вопию к
человеческому правосудию и состраданию; потому что я убит, да, да, убит,
уничтожен; что у меня ничего нет, и с меня нечего взять, а с Алиной
Дмитриевной и с Кишенским можно дела делать... Гм! - взглянул он, заскрипев
зубами и ринувшись вперед на Горданова, - так вот же делайте, подлецы,
делайте со мною, что вы хотите! Делайте, а я вас не боюсь.
И с этим Иосаф Пла
- Не беспокойся, пожалуйста, найду такую.
- Ничего ты не найдешь. Брось, говорю тебе, выбрось совсем вон из
головы эту негодную мысль судиться. Не надо было жениться наоболмашь, а
женился - терпи.
- Да ведь надо знать, как я женился и почему.
Висленев никогда никому не говорил настоящей причины, почему он женился
на Алине Фигуриной, и был твердо уверен, что секретную историю о его
рукописном аманате знает только он да его жена, которой он никому не хотел
выдать с ее гнусною историей, а нес все на себе, уверяя всех и каждого, что
он женился из принципа, чтоб освободить Алину от родительской власти, но те-
перь, в эту минуту озлобления, Горданову показалось, что Иосаф Платонович
готов сделать его поверенным своей тайны, и потому Павел Николаевич,
желавший держать себя от всего этого в стороне, быстро зажал себе обеими
руками уши и сказал:
- Бога ради! Бога ради: я ничего не стану слушать и мне вовсе не надо
знать, как и почему ты женился. Это опять ваше семейное дело, и честно ли,
подло ли что тут делалось - в том ни я, ни кто другой не судья.
- Но дело в том, что это все делалось подло.
- Тем хуже для тебя, - отвечал, открывая уши, Горданов, - но зато тем
важнее твоя заслуга,
- Пред кем это?
- А пред принципом: сноси, терпи свежую рану и не открывай ее. Что
делать, любезный! Некрасов прекрасно где-то сказал: "Век жертв очистительных
просит".
Висленев, выбросив за окно только что закуренную сигару и вскочив в
негодовании со стула, воскликнул:
- Что ты мне рацеи-то разводишь об очистительных жертвах? Стань-ка сам,
любезный друг, жертвой-то! Нет, ты, видно, богослов, да не однослов: ты
когда-то совсем не то говорил, когда я стоял за самопожертвование, а ты
принес свой поганый, все перепортивший дарвинизм с его борьбой за
существование! Я борюсь за мое существование; да, черт возьми! да... за
существование! Они или я, кто-нибудь один. Они меня стерли; даже имя мое
стерли: меня зовут не иначе как "Алинкин муж", мне даже повестку прислали:
"Мужу Алины Дмитриевны Висленевой"... Нет! Я не хочу слушать никаких ваших
новых хитростей, да... Не хочу быть "Алинкиным мужем"!
Висленев быстро бросился в угол и закрыл глаза носовым платком, из-под
которого послышались тихие нервные всхлипыванья.
Горданов молча чистил ногти и, наконец, тихо проговорил:
- Ты больше ничего как сумасшедший, с которым нельзя ни о чем
рассуждать.
Висленев тотчас же отпрянул из угла на средину комнаты и, не скрывая
более своих слез, закричал горячим нервным голосом:
- Что, сумасшедший? Что такое я сказал, что со мною нельзя рассуждать?
А! нельзя рассуждать! Знаю я, Павел Николаич, все я знаю, все знаю, почему
со мною нельзя рассуждать.
Он сжал кулаки и, подняв их над своею головой, сделал к Горданову шаг и
заговорил голосом твердым и сильным:
- Со мною нельзя рассуждать, потому что я говорю правду, что я вопию к
человеческому правосудию и состраданию; потому что я убит, да, да, убит,
уничтожен; что у меня ничего нет, и с меня нечего взять, а с Алиной
Дмитриевной и с Кишенским можно дела делать... Гм! - взглянул он, заскрипев
зубами и ринувшись вперед на Горданова, - так вот же делайте, подлецы,
делайте со мною, что вы хотите! Делайте, а я вас не боюсь.
И с этим Иосаф Пла