видел, что вокруг него все нечисто: все дышит
пороком, тленью, ложью и предательством, но он не считал себя жильцом этого
мира. Жизнь его была теперь настоящая "нощь жития", от которой он
пробуждался только во сне, когда ему мерещился и далекий старый висленевский
сад в далеком губернском городке, и светлый флигель, и сестра, красавица
Лара, и русая головка свежей миловидной Alexandrine. Так это и тянулось, но
вот и еще грянул на голову Висленева новый удар: по прошествии первого
полугодия его женатой жизни, Алина напомнила ему, что он, кажется, совсем
позабыл о нуждах семьи, и что счет издержкам, производимым ею из ее
собственного кармана на домашние нужды и содержание детей, составляет уже
слишком значительную сумму. Висленев этого не ожидал. Справедливость требует
сказать, что он неохотно жил в э 7 и подчинялся в этом случае единственно
требованию Алины, жил как женился, - угрожаемый страхом представления
известной бумаги; но никакого иного коварства он не подозревал. Он не один
раз намекал своей жене, что он не даром ест за ее столом и согревает
немощную плоть свою под ее кровом, он за все это хотел рассчитаться: за все
это думал заплатить по ходячей петербургской таксе, чем и утешался, трактуя
свою жену не иначе как своею квартирною хозяйкой, до которой ему не было и
нет никакого дела. Но та же справедливость, которая обязывала нас предъявить
читателю эти соображения Висленева, обязывает не скрывать и того, что Иосаф
Платонович имел этот расчет только в теории и о практической его стороне
мало думал. Полгода прошло, а не заплачено было ни копейки и ни копейки не
было в сбережении: расход был верен с приходом, и в запасе круглый нуль. В
таких положениях все благородные и безрасчетливые люди бывают очень
уступчивы и щедры на обязательства, и Иосаф Платонович, не возразив ни
одного слова против бесчестного требования с него денег на содержание
многочисленного чужого семейства, гордо отвечал, что он теперь, к сожалению,
не может произвесть всего этого, по правде сказать, неожиданного платежа, но
что он готов признать долг и подписать обязательство.
Алина язвительно просила его рассеять ее недоумения: в каких
соображениях он назвал неожиданностью расход на семейство? Висленев, в свою
очередь, не менее язвительно, попросил уволить его от всяких объяснений, и,
не проверяя представленного счета, взял и подписал его, взглянув только на
последний итог в три тысячи рублей, итог, как объяснила ему жена, отнюдь
небольшой, потому что в Петербурге, живучи прилично, с семейством в пять
душ, с тремя прислугами и кормилицей, менее шести тысяч рублей в год
издержать невозможно.
Висленев на это не отвечал ни одним словом: он понимал всю низость
совершенной с ним проделки и презирал ее.
- Три эти тысячи, которые я обязался ей заплатить, и ей выплачу, -
говорил он Горданову, - но согласись сам, что ведь это с их стороны ужасная
низость заставлять меня содержать их семью.
- Свиньи! - коротко отвечал ему Горданов, которому Иосаф Платонович
единому только слагал свои жалобы на семейные обиды, потому что Ванскок
совершенно охладела к нему после его женитьбы.
Горданову Иосаф Висленев сообщал и свои надежды, что эти три тысячи
зато будут для него последним уроком, что он их выплатит, как наказание за
свою неуместную доверчивость, и откл
пороком, тленью, ложью и предательством, но он не считал себя жильцом этого
мира. Жизнь его была теперь настоящая "нощь жития", от которой он
пробуждался только во сне, когда ему мерещился и далекий старый висленевский
сад в далеком губернском городке, и светлый флигель, и сестра, красавица
Лара, и русая головка свежей миловидной Alexandrine. Так это и тянулось, но
вот и еще грянул на голову Висленева новый удар: по прошествии первого
полугодия его женатой жизни, Алина напомнила ему, что он, кажется, совсем
позабыл о нуждах семьи, и что счет издержкам, производимым ею из ее
собственного кармана на домашние нужды и содержание детей, составляет уже
слишком значительную сумму. Висленев этого не ожидал. Справедливость требует
сказать, что он неохотно жил в э 7 и подчинялся в этом случае единственно
требованию Алины, жил как женился, - угрожаемый страхом представления
известной бумаги; но никакого иного коварства он не подозревал. Он не один
раз намекал своей жене, что он не даром ест за ее столом и согревает
немощную плоть свою под ее кровом, он за все это хотел рассчитаться: за все
это думал заплатить по ходячей петербургской таксе, чем и утешался, трактуя
свою жену не иначе как своею квартирною хозяйкой, до которой ему не было и
нет никакого дела. Но та же справедливость, которая обязывала нас предъявить
читателю эти соображения Висленева, обязывает не скрывать и того, что Иосаф
Платонович имел этот расчет только в теории и о практической его стороне
мало думал. Полгода прошло, а не заплачено было ни копейки и ни копейки не
было в сбережении: расход был верен с приходом, и в запасе круглый нуль. В
таких положениях все благородные и безрасчетливые люди бывают очень
уступчивы и щедры на обязательства, и Иосаф Платонович, не возразив ни
одного слова против бесчестного требования с него денег на содержание
многочисленного чужого семейства, гордо отвечал, что он теперь, к сожалению,
не может произвесть всего этого, по правде сказать, неожиданного платежа, но
что он готов признать долг и подписать обязательство.
Алина язвительно просила его рассеять ее недоумения: в каких
соображениях он назвал неожиданностью расход на семейство? Висленев, в свою
очередь, не менее язвительно, попросил уволить его от всяких объяснений, и,
не проверяя представленного счета, взял и подписал его, взглянув только на
последний итог в три тысячи рублей, итог, как объяснила ему жена, отнюдь
небольшой, потому что в Петербурге, живучи прилично, с семейством в пять
душ, с тремя прислугами и кормилицей, менее шести тысяч рублей в год
издержать невозможно.
Висленев на это не отвечал ни одним словом: он понимал всю низость
совершенной с ним проделки и презирал ее.
- Три эти тысячи, которые я обязался ей заплатить, и ей выплачу, -
говорил он Горданову, - но согласись сам, что ведь это с их стороны ужасная
низость заставлять меня содержать их семью.
- Свиньи! - коротко отвечал ему Горданов, которому Иосаф Платонович
единому только слагал свои жалобы на семейные обиды, потому что Ванскок
совершенно охладела к нему после его женитьбы.
Горданову Иосаф Висленев сообщал и свои надежды, что эти три тысячи
зато будут для него последним уроком, что он их выплатит, как наказание за
свою неуместную доверчивость, и откл