оля твоя, немного.
- Немного! Да за что мне и эту немногость платить? За что, я тебя
спрашиваю? за что! Ведь надо знать нашу жизнь!
- Ну как же ты хочешь, чтобы я знал то, чего я не знаю и знать не могу.
- Так я тебе расскажу, чтобы ты знал.
- Нет, нет, нет! Бога ради и не думай рассказывать! Я знаю одно, что
между мужем и женой никаких посредников быть не должно, и ни в чьи семейные
тайны не мешаюсь.
- Тайны! тайны! - вскипел вдруг Висленев. - Нет же, дружище, если вы
хотите называть тайнами всякие разбойничьи мерзости, так я сделаю все эти
тайны явными: я все это выведу наружу и подам просьбу в суд!
- Ну вот, еще этого недоставало!
- А что же такое? непременно подам!
- Полно, пожалуйста, срамиться!
- Чего срамиться? Все это вздор, никакого срама нет: теперь все
судятся.
- Ну да, обрадовались уже, что суд у них есть, так и валят, и комар, и
муха. Брось эту мысль, брось! На кого и на что ты будешь жаловаться? Живешь
ты с женой в одном доме, ты законный, в церкви венчанный муж, и стало быть,
и законный отец, и все требования от тебя на содержание семейства и на
похороны вполне правильны, и суд рассудит тебя точно так же, как я тебя
рассудил. А что платить жене признанные тобою обязательства ты обязан, так
это тоже бесспорно. Будь это во Франции, или в Англии, это было бы иное
дело: там замужняя женщина вся твоя; она принадлежит мужу с телом, с душой
и, что всего важнее, с состоянием, а наши законы, ты знаешь, тянут в этом
случае на бабью сторону: у нас что твое, то ее, потому что ты, как муж,
обязан содержать семью, а что ее, то не твое, не хочет делиться, так и не
поделится, и ничего с нее не возьмешь.
Висленев погрозил, что он станет искать развода, но Горданов над этим
только расхохотался.
- Полно тебе, пожалуйста, людей смешить, - сказал он приятелю, - какие
такие у нас разводы, и с чем ты станешь добиваться развода, и на каких
основаниях? Только один скандал и больше ничего.
- Я на себя приму вину.
- А она великодушно простит тебе твое прегрешение, вот только и взял.
- Это черт знает что!
- Именно черт знает что, но делать нечего: повесился и мотайся, у нас
женатый человек закрепощен женщине, закрепощен.
- Пусть же будет хоть скандал! Пусть хоть все вскрою, все изобличу, что
делают новые женщины.
- Во-первых, не изобличишь, потому что ничего не докажешь; во-вторых,
ничего не разоблачишь, потому что эти дела производятся негласно, а
в-третьих, сделаешь подлость, потому что тронешь свежую рану, и тебя так
взлупят в каждом шелудивом листке, что ты станешь притчей во языцех.
Висленев онемел.
Горданов это заметил и налег на эту тему.
- Что? - заговорил он. - Вспомни-ка, как ты сам стегал людей и жарил за
противодействие женам? Вспомни-ка, милый друг, вспомни все это, да примерь
на себя. Хорошо тебе будет, как твои прецеденты-то в суде так и замрут при
закрытых дверях, а в газетах пойдут тебя жарить? Оправдываться, что ли,
станешь?
- А что же такое? И стану. Ты думаешь, не стану? Нет, брат, меня
перепилили: я уже на все пойду.
- И выйдешь тогда уже, - извини, пожалуйста, - круглый дурак.
- Отчего-с?
- Да оттого же.
- Да отчего же, скажи, отчего именно?
- Оттого что, кто же это, какая газета, по твоему мнению, усердно
предложит тебе свои столбцы
- Немного! Да за что мне и эту немногость платить? За что, я тебя
спрашиваю? за что! Ведь надо знать нашу жизнь!
- Ну как же ты хочешь, чтобы я знал то, чего я не знаю и знать не могу.
- Так я тебе расскажу, чтобы ты знал.
- Нет, нет, нет! Бога ради и не думай рассказывать! Я знаю одно, что
между мужем и женой никаких посредников быть не должно, и ни в чьи семейные
тайны не мешаюсь.
- Тайны! тайны! - вскипел вдруг Висленев. - Нет же, дружище, если вы
хотите называть тайнами всякие разбойничьи мерзости, так я сделаю все эти
тайны явными: я все это выведу наружу и подам просьбу в суд!
- Ну вот, еще этого недоставало!
- А что же такое? непременно подам!
- Полно, пожалуйста, срамиться!
- Чего срамиться? Все это вздор, никакого срама нет: теперь все
судятся.
- Ну да, обрадовались уже, что суд у них есть, так и валят, и комар, и
муха. Брось эту мысль, брось! На кого и на что ты будешь жаловаться? Живешь
ты с женой в одном доме, ты законный, в церкви венчанный муж, и стало быть,
и законный отец, и все требования от тебя на содержание семейства и на
похороны вполне правильны, и суд рассудит тебя точно так же, как я тебя
рассудил. А что платить жене признанные тобою обязательства ты обязан, так
это тоже бесспорно. Будь это во Франции, или в Англии, это было бы иное
дело: там замужняя женщина вся твоя; она принадлежит мужу с телом, с душой
и, что всего важнее, с состоянием, а наши законы, ты знаешь, тянут в этом
случае на бабью сторону: у нас что твое, то ее, потому что ты, как муж,
обязан содержать семью, а что ее, то не твое, не хочет делиться, так и не
поделится, и ничего с нее не возьмешь.
Висленев погрозил, что он станет искать развода, но Горданов над этим
только расхохотался.
- Полно тебе, пожалуйста, людей смешить, - сказал он приятелю, - какие
такие у нас разводы, и с чем ты станешь добиваться развода, и на каких
основаниях? Только один скандал и больше ничего.
- Я на себя приму вину.
- А она великодушно простит тебе твое прегрешение, вот только и взял.
- Это черт знает что!
- Именно черт знает что, но делать нечего: повесился и мотайся, у нас
женатый человек закрепощен женщине, закрепощен.
- Пусть же будет хоть скандал! Пусть хоть все вскрою, все изобличу, что
делают новые женщины.
- Во-первых, не изобличишь, потому что ничего не докажешь; во-вторых,
ничего не разоблачишь, потому что эти дела производятся негласно, а
в-третьих, сделаешь подлость, потому что тронешь свежую рану, и тебя так
взлупят в каждом шелудивом листке, что ты станешь притчей во языцех.
Висленев онемел.
Горданов это заметил и налег на эту тему.
- Что? - заговорил он. - Вспомни-ка, как ты сам стегал людей и жарил за
противодействие женам? Вспомни-ка, милый друг, вспомни все это, да примерь
на себя. Хорошо тебе будет, как твои прецеденты-то в суде так и замрут при
закрытых дверях, а в газетах пойдут тебя жарить? Оправдываться, что ли,
станешь?
- А что же такое? И стану. Ты думаешь, не стану? Нет, брат, меня
перепилили: я уже на все пойду.
- И выйдешь тогда уже, - извини, пожалуйста, - круглый дурак.
- Отчего-с?
- Да оттого же.
- Да отчего же, скажи, отчего именно?
- Оттого что, кто же это, какая газета, по твоему мнению, усердно
предложит тебе свои столбцы