аняется; но пока он искал средства
расплатиться и раскланяться, прошло еще полгода, и ему был предъявлен второй
счет на такую же сумму, от признания которой не было возможности уклониться
после того, как эта статья раз уже была признана, и Висленев явился
должником своей жены уже не на три, а на шесть тысяч рублей.
- Вот к чему ведут эти меридиановские штуки, - говорил он Горданову, из
столь общего почти всем людям желания отыскать какого бы то ни было
стороннего виновника своих бед и напастей.
- А, я тебе говорил! я тебе говорил! тысячу раз говорил: эй, Иосаф, мне
этот Меридианов подозрителен! Но тебя разве можно было уверить! - успокоивал
его Горданов.
- Помилуй, скажи: ведь как было не верить? Казалось, такой простой,
дремучий семинарист...
- Да, да, да, это казалось; а ты, верно, позабыл, что казалось - это
прескверное слово: казалось, это коза и лось, оба звери резвые и оба звери
рогатые.
- Ну, да черт их возьми; я выплачу, и дело с концом.
- Да, разумеется: как выплачешь, так и ну их тогда ко всем дьяволам.
- Я говорю выплочу, а не выплачу, - поправлял Висленев. Горданов
посмотрел на него пристальным и удивленным взглядом, и потом, быстро сплюнув
на сторону, воскликнул:
- Ну ты, какая глупость! Извини, пожалуйста, что я тебя не так понял.
Висленев извинял, хотя в уме своем он уже кое-что смекал и насчет
Горданова, и говорил с ним о своих семейных делах более по привычке и по
неотразимой потребности с кем-нибудь говорить, при неимении под рукой
другого лица, удобного для излития в душу его своих скорбей, а между тем
истек третий семестр, и явился новый трехтысячный счет... Висленев, подписав
этот счет, остолбенел: долгу было девять тысяч рублей, в полтора года!
Сколько же его могло накопиться вперед? В десять лет - шестьдесят тысяч, в
двадцать - сто двадцать... До чего же наконец дойдет? Это значит, чем больше
жить, тем хуже.
Бедный Висленев не предвидел еще одного горя: он ужасался только того,
что на нем растут записи и что таким образом на нем лет через пятьдесят
причтется триста тысяч, без процентов и рекамбий; но другими дело было
ведено совсем на иных расчетах, и Иосафу Платоновичу в половине четвертого
полугодия все его три счета были предъявлены к уплате, сначала домашним,
келейным образом, а потом и чрез посредство подлежащей власти.
У Висленева в груди заколыхались слезы, и он бросился к Горданову.
- Помилуй, Павел Николаич! - заговорил он, щипля дрожащими руками свою
короткую губу, - на что же это похоже? Ты все знаешь? тебе известны и наши
дела, и мое положение: чего же они, разбойники, пристают ко мне с ножом к
горлу? Я заплачу, но дайте же мне срок!
- О сроках ты, голубушка, Иосаф Платоныч, не говори: сроков тебе было
дано много, - отвечал спокойно Горданов.
- Да; много сроков, но много и дел на меня было взвалено: я совсем не
имел времени работать за хлопотами то об усыновлениях, то о наследстве, а
теперь еще вдобавок требуют не девять тысяч, а гораздо более, потому что
насчитали всякие проценты да рекамбий...
- Все дела законные.
- Законные! Ты меня злишь этим своим равнодушием и законностью. Ты будь
человеком и имей сердце с четырьмя желудочками: ведь вон смотри, мне суют на
подпись еще особый счет в шестьсот рублей, на двое крестин, по триста рублей
на каждые!
- Что же, это, в
расплатиться и раскланяться, прошло еще полгода, и ему был предъявлен второй
счет на такую же сумму, от признания которой не было возможности уклониться
после того, как эта статья раз уже была признана, и Висленев явился
должником своей жены уже не на три, а на шесть тысяч рублей.
- Вот к чему ведут эти меридиановские штуки, - говорил он Горданову, из
столь общего почти всем людям желания отыскать какого бы то ни было
стороннего виновника своих бед и напастей.
- А, я тебе говорил! я тебе говорил! тысячу раз говорил: эй, Иосаф, мне
этот Меридианов подозрителен! Но тебя разве можно было уверить! - успокоивал
его Горданов.
- Помилуй, скажи: ведь как было не верить? Казалось, такой простой,
дремучий семинарист...
- Да, да, да, это казалось; а ты, верно, позабыл, что казалось - это
прескверное слово: казалось, это коза и лось, оба звери резвые и оба звери
рогатые.
- Ну, да черт их возьми; я выплачу, и дело с концом.
- Да, разумеется: как выплачешь, так и ну их тогда ко всем дьяволам.
- Я говорю выплочу, а не выплачу, - поправлял Висленев. Горданов
посмотрел на него пристальным и удивленным взглядом, и потом, быстро сплюнув
на сторону, воскликнул:
- Ну ты, какая глупость! Извини, пожалуйста, что я тебя не так понял.
Висленев извинял, хотя в уме своем он уже кое-что смекал и насчет
Горданова, и говорил с ним о своих семейных делах более по привычке и по
неотразимой потребности с кем-нибудь говорить, при неимении под рукой
другого лица, удобного для излития в душу его своих скорбей, а между тем
истек третий семестр, и явился новый трехтысячный счет... Висленев, подписав
этот счет, остолбенел: долгу было девять тысяч рублей, в полтора года!
Сколько же его могло накопиться вперед? В десять лет - шестьдесят тысяч, в
двадцать - сто двадцать... До чего же наконец дойдет? Это значит, чем больше
жить, тем хуже.
Бедный Висленев не предвидел еще одного горя: он ужасался только того,
что на нем растут записи и что таким образом на нем лет через пятьдесят
причтется триста тысяч, без процентов и рекамбий; но другими дело было
ведено совсем на иных расчетах, и Иосафу Платоновичу в половине четвертого
полугодия все его три счета были предъявлены к уплате, сначала домашним,
келейным образом, а потом и чрез посредство подлежащей власти.
У Висленева в груди заколыхались слезы, и он бросился к Горданову.
- Помилуй, Павел Николаич! - заговорил он, щипля дрожащими руками свою
короткую губу, - на что же это похоже? Ты все знаешь? тебе известны и наши
дела, и мое положение: чего же они, разбойники, пристают ко мне с ножом к
горлу? Я заплачу, но дайте же мне срок!
- О сроках ты, голубушка, Иосаф Платоныч, не говори: сроков тебе было
дано много, - отвечал спокойно Горданов.
- Да; много сроков, но много и дел на меня было взвалено: я совсем не
имел времени работать за хлопотами то об усыновлениях, то о наследстве, а
теперь еще вдобавок требуют не девять тысяч, а гораздо более, потому что
насчитали всякие проценты да рекамбий...
- Все дела законные.
- Законные! Ты меня злишь этим своим равнодушием и законностью. Ты будь
человеком и имей сердце с четырьмя желудочками: ведь вон смотри, мне суют на
подпись еще особый счет в шестьсот рублей, на двое крестин, по триста рублей
на каждые!
- Что же, это, в