в церковь и шептался по случаю такой невиданной
свадьбы.
Положение было рискованное: жених каждую минуту мог упасть в обморок, и
тогда Бог весть какой все могло принять оборот. Этого опасалась даже сама
невеста, скрывавшая, впрочем, мастерски свое беспокойство. Но как часто
бывает, что в больших горестях человеку дает силу новый удар, так случилось
и здесь: когда священник, глядя в глаза Висленеву, спросил его: "имаши ли
благое произволение поять себе сию Елену в жену?" Иосаф Платонович
выпрямился от острой боли в сердце и дал робким шепотом утвердительный
ответ.
- Не обещались ли вы прежде сего кому-нибудь? - продолжал священник.
- Обещался, - отвечал несколько громче Висленев,
Священник приостановился: у свидетелей похолодело возле сердца.
- Кому? - спросил священник.
- Ей, - ответил Висленев, - и молча указал на стоящую с ним рядом
Фигурину, - я ей обещался прежде.
Кишенский и Горданов ободрились, и обряд венчания окончился, оставив по
себе вечные воспоминания у причта, совершавшего обряд, и у всех
присутствовавших, видевших рыдающего жениха, привенчиваемого к непоколебимо
твердой невесте.
Долго воспоминая свадьбу Висленева, священник, покусывая концы своей
бороды, качал в недоумении головой и, вздыхая, говорил: "все хорошо, если
это так пройдет", но веселый дьякон и смешливый дьячок, как люди более
легкомысленные, забавлялись насчет несчастного Висленева: дьякон говорил,
что он при этом браке только вполне уразумел, что "тайна сия велика есть", а
дьячок рассказывал, что его чуть Бог сохранил, что он не расхохотался,
возглашая в конце Апостола: "а жена да боится своего мужа".
Но как бы кому ни казалась эта история, важнейший смысл ее для
Висленева был тот, что его женили и женили настоящим, крепким манером, после
чего он имел полную возможность доказать справедливость слов, что "жена не
рукавица и ее с белой ручки не стряхнешь, да за пояс не заткнешь".
Глава десятая
Висленевские дроби приводятся к одному знаменателю
Со времени описанной нами женитьбы Висленева до того дня, когда мы
встретили его - далеко от Петербурга, - в саду сестры его Ларисы, прошло два
года, - два года, не только тяжких, но даже ужасных для Иосафа Платоновича.
В эти два года он беспрестанно подвергался таким пертурбациям, что, не имей
он своей природной доброты, легкости и покладливости, и не будь при нем
Горданова, мастерски дававшего ему приемы хашиша пред каждою новою
операцией, совершаемою над ним его женой и ее другом Кишенским, ему бы давно
надо было десять раз умереть смертью самоубийцы; но Висленеву, как заметила
Катерина Астафьевна Форова, Бог за доброту только лица прибавил, то есть
Иосаф Платонович, не состаревшись, оплешивел. Его жена не бросила его на
произвол ветров, как поступила танцовщица, восприсоединившая к своему имени
фамилию Бабиневича, и даже не отпустила его по оброку, как пустила своего
князя-правоведа Казимира Швернотская: нет, Висленев был оставлен на барщине.
Бессмертное произведение его пера, за которое Алина притянула Иосафа
Платоновича к брачному налою, никогда не было ему выдано. Врученное Алине
Гордановым за два часа до бракосочетания ее с Висленевым, оно навсегда
осталось покоиться в несгораемом железном шкафе, вместе с банковыми билетами
и другими драгоценностями, ключ от ко
свадьбы.
Положение было рискованное: жених каждую минуту мог упасть в обморок, и
тогда Бог весть какой все могло принять оборот. Этого опасалась даже сама
невеста, скрывавшая, впрочем, мастерски свое беспокойство. Но как часто
бывает, что в больших горестях человеку дает силу новый удар, так случилось
и здесь: когда священник, глядя в глаза Висленеву, спросил его: "имаши ли
благое произволение поять себе сию Елену в жену?" Иосаф Платонович
выпрямился от острой боли в сердце и дал робким шепотом утвердительный
ответ.
- Не обещались ли вы прежде сего кому-нибудь? - продолжал священник.
- Обещался, - отвечал несколько громче Висленев,
Священник приостановился: у свидетелей похолодело возле сердца.
- Кому? - спросил священник.
- Ей, - ответил Висленев, - и молча указал на стоящую с ним рядом
Фигурину, - я ей обещался прежде.
Кишенский и Горданов ободрились, и обряд венчания окончился, оставив по
себе вечные воспоминания у причта, совершавшего обряд, и у всех
присутствовавших, видевших рыдающего жениха, привенчиваемого к непоколебимо
твердой невесте.
Долго воспоминая свадьбу Висленева, священник, покусывая концы своей
бороды, качал в недоумении головой и, вздыхая, говорил: "все хорошо, если
это так пройдет", но веселый дьякон и смешливый дьячок, как люди более
легкомысленные, забавлялись насчет несчастного Висленева: дьякон говорил,
что он при этом браке только вполне уразумел, что "тайна сия велика есть", а
дьячок рассказывал, что его чуть Бог сохранил, что он не расхохотался,
возглашая в конце Апостола: "а жена да боится своего мужа".
Но как бы кому ни казалась эта история, важнейший смысл ее для
Висленева был тот, что его женили и женили настоящим, крепким манером, после
чего он имел полную возможность доказать справедливость слов, что "жена не
рукавица и ее с белой ручки не стряхнешь, да за пояс не заткнешь".
Глава десятая
Висленевские дроби приводятся к одному знаменателю
Со времени описанной нами женитьбы Висленева до того дня, когда мы
встретили его - далеко от Петербурга, - в саду сестры его Ларисы, прошло два
года, - два года, не только тяжких, но даже ужасных для Иосафа Платоновича.
В эти два года он беспрестанно подвергался таким пертурбациям, что, не имей
он своей природной доброты, легкости и покладливости, и не будь при нем
Горданова, мастерски дававшего ему приемы хашиша пред каждою новою
операцией, совершаемою над ним его женой и ее другом Кишенским, ему бы давно
надо было десять раз умереть смертью самоубийцы; но Висленеву, как заметила
Катерина Астафьевна Форова, Бог за доброту только лица прибавил, то есть
Иосаф Платонович, не состаревшись, оплешивел. Его жена не бросила его на
произвол ветров, как поступила танцовщица, восприсоединившая к своему имени
фамилию Бабиневича, и даже не отпустила его по оброку, как пустила своего
князя-правоведа Казимира Швернотская: нет, Висленев был оставлен на барщине.
Бессмертное произведение его пера, за которое Алина притянула Иосафа
Платоновича к брачному налою, никогда не было ему выдано. Врученное Алине
Гордановым за два часа до бракосочетания ее с Висленевым, оно навсегда
осталось покоиться в несгораемом железном шкафе, вместе с банковыми билетами
и другими драгоценностями, ключ от ко