енев некоторое
время терпел за это опалу, но потом, с быстрым, но повсеместным развитием
практичности, это ему было прощено, и он работал, и неустанно работал,
крепясь и веруя, что литература для него только прелюдия, но что скоро слова
его примут плоть и кровь, и тогда... при этом он подпрыгивал и, почесав
затылок, хватался за свою работу с сугубым рвением, за которым часто не
чувствовал жестокой тяжести в омраченной голове и гнетущей боли в груди.
К такому положению Висленев уже привык, да оно вправду не было уже и
тяжко в сравнении с тем, когда он, по возвращении в Петербург, питался
хлебами добродетельной Ванскок. Висленев даже мог улучшить свое положение,
написав сестре, которой он уступил свою часть, но ему это никогда не
приходило в голову даже в то время, когда его питала Ванскок, а теперь...
теперь самый жизнелюбивый человек мог бы свободно поручиться головой, что
Висленев так и дойдет до гроба по своей прямой линии, и он бы и дошел, если
бы... если бы он не потребовался во всесожжение другу своему Павлу
Николаевичу Горданову.
Глава шестая
Горданов дает шах и мат Иосифу Висленеву
Черный день подкрался к Иосафу Платоновичу нежданно и негаданно, и
притом же день этот был весь с начала до конца так лучезарно светел, что
никакая дальнозоркость не могла провидеть его черноты.
В этот день Иосаф Платонович встал в обыкновенное время, полюбовался в
окно горячим и искристым блеском яркого солнца на колокольном кресте
Владимирской церкви, потом вспомнил, что это стыдно, потому что любоваться
ничем не следует, а тем паче крестом и солнцем, и сел на софу за
преддиванный столик, исправляющий должность письменного стола в его чистой и
уютной, но очень, очень маленькой комнатке.
Все было в самом успокоительном порядке; стакан кофе стоял на столе,
дымясь между высоких груд газет, как пароходик, приставший на якорь в бухту,
окруженную высокими скалами. И какие это были очаровательные скалы! Это были
груды газет с громадным подбором самых разноречивых статей по одному и тому
же предмету, направо были те, по которым дело выходило белым, налево тем по
которым оно выходило черным. Висленев, с помощью крапа и сыпных очков,
готовился с чувством и с любовью доказать, что черное бело и белое черно.
Это была его специальность и его пассия.
Но прежде чем Висленев допил свой стакан кофе и взялся за обработку
крапа и очков в колоде, предложенной ему на сегодняшнюю игру, ему прыгнул в
глаза маленький, неопрятно заделанный и небрежно надписанный на его имя
пакетик.
Висленев, грызя сухарь, распечатал конверт и прочел: "Примите к
сведению, еще одна подлость: Костька Оболдуев, при всем своем либерализме,
он женился на Форофонтьевой и взял за нею в приданое восемьдесят тысяч. Пишу
вам об этом со слов Роговцова, который заходил ко мне ночью нарочно по этому
делу. Утром иду требовать взнос на общее дело и бедным полякам. Завтра
поговорим. Анна Скокова".
Висленев повернул два раза в руках это письмо Ванскок и хотел уже его
бросить, как горничная квартирной хозяйки подала ему другой конверт,
надписанный тою же рукой и только что сию минуту полученный.
"Я задыхаюсь, - писала отвратительнейшим почерком Ванскок. - Я сама
удостоверялась обо всем: все правда, мне ничего не дали на общее дело, но
этого мало: знайте и ве
время терпел за это опалу, но потом, с быстрым, но повсеместным развитием
практичности, это ему было прощено, и он работал, и неустанно работал,
крепясь и веруя, что литература для него только прелюдия, но что скоро слова
его примут плоть и кровь, и тогда... при этом он подпрыгивал и, почесав
затылок, хватался за свою работу с сугубым рвением, за которым часто не
чувствовал жестокой тяжести в омраченной голове и гнетущей боли в груди.
К такому положению Висленев уже привык, да оно вправду не было уже и
тяжко в сравнении с тем, когда он, по возвращении в Петербург, питался
хлебами добродетельной Ванскок. Висленев даже мог улучшить свое положение,
написав сестре, которой он уступил свою часть, но ему это никогда не
приходило в голову даже в то время, когда его питала Ванскок, а теперь...
теперь самый жизнелюбивый человек мог бы свободно поручиться головой, что
Висленев так и дойдет до гроба по своей прямой линии, и он бы и дошел, если
бы... если бы он не потребовался во всесожжение другу своему Павлу
Николаевичу Горданову.
Глава шестая
Горданов дает шах и мат Иосифу Висленеву
Черный день подкрался к Иосафу Платоновичу нежданно и негаданно, и
притом же день этот был весь с начала до конца так лучезарно светел, что
никакая дальнозоркость не могла провидеть его черноты.
В этот день Иосаф Платонович встал в обыкновенное время, полюбовался в
окно горячим и искристым блеском яркого солнца на колокольном кресте
Владимирской церкви, потом вспомнил, что это стыдно, потому что любоваться
ничем не следует, а тем паче крестом и солнцем, и сел на софу за
преддиванный столик, исправляющий должность письменного стола в его чистой и
уютной, но очень, очень маленькой комнатке.
Все было в самом успокоительном порядке; стакан кофе стоял на столе,
дымясь между высоких груд газет, как пароходик, приставший на якорь в бухту,
окруженную высокими скалами. И какие это были очаровательные скалы! Это были
груды газет с громадным подбором самых разноречивых статей по одному и тому
же предмету, направо были те, по которым дело выходило белым, налево тем по
которым оно выходило черным. Висленев, с помощью крапа и сыпных очков,
готовился с чувством и с любовью доказать, что черное бело и белое черно.
Это была его специальность и его пассия.
Но прежде чем Висленев допил свой стакан кофе и взялся за обработку
крапа и очков в колоде, предложенной ему на сегодняшнюю игру, ему прыгнул в
глаза маленький, неопрятно заделанный и небрежно надписанный на его имя
пакетик.
Висленев, грызя сухарь, распечатал конверт и прочел: "Примите к
сведению, еще одна подлость: Костька Оболдуев, при всем своем либерализме,
он женился на Форофонтьевой и взял за нею в приданое восемьдесят тысяч. Пишу
вам об этом со слов Роговцова, который заходил ко мне ночью нарочно по этому
делу. Утром иду требовать взнос на общее дело и бедным полякам. Завтра
поговорим. Анна Скокова".
Висленев повернул два раза в руках это письмо Ванскок и хотел уже его
бросить, как горничная квартирной хозяйки подала ему другой конверт,
надписанный тою же рукой и только что сию минуту полученный.
"Я задыхаюсь, - писала отвратительнейшим почерком Ванскок. - Я сама
удостоверялась обо всем: все правда, мне ничего не дали на общее дело, но
этого мало: знайте и ве