, умащивалась и помещала свой "яшшик".
- Ecoutez! - закричал он сквозь смех. - Ecoutez-moi! {Слушайте...
Слушайте! (фр.).}
- Ну, что там еще? Я уже села.
- Voulez-vous bien repeter? {Не можете ли повторить? (фр.).}
- Что? Что такое? - сердилась внизу Ванскок.
- "Извошшик и яшшик", - передразнил ее Горданов и, показав ей язык,
поднялся и затворил окно.
Ванскок, треща на линейке, укатила.
Павел Николаевич запер дверь и, метнувшись из угла в угол, остановился
у стола.
"Черт возьми! - подумал он, - и в словах этой дуры есть своя правда.
Нет; нельзя отрешаться от Петербурга! "Свежие раны!" О, какая это чертовски
полезная штука! Поусердствуйте, друзья, "свежим ранам", поусердствуйте, пока
вас на это хватит!"
И с этим Горданов стал скоро раздеваться и, не зажигая свечи, лег в
постель, но не заснул, его долго-долго давил и терзал злой демон - его
дальновидность. Он знал, что верны одни лишь прямые ходы и что их только
можно повторять, а все фокусное действует только до тех пор, пока оно не
разоблачено, и этот демон шептал Павлу Николаевичу, что тут ничто не может
длиться долго, что весь фейерверк скоро вспыхнет и зачадит, а потому надо
быстро сделать ловкий курбет, пока еще держатся остатки старых привычек к
кучности и "свежие раны" дают тень, за которою можно пред одними передернуть
карты, а другим зажать рот.
Глава пятая
Последний из Могикан
Висленев в это время жил в одном из тех громадных домов Невского
проспекта, где, как говорится, чего хочешь, того просишь: здесь и роскошные
магазины, и депо, и мелочная лавка, и французский ресторан, и греческая кух-
мистерская восточного человека Трифандоса, и другие ложементы с парадных
входов на улицу, и сходных цен нищенские стойла в глубине черных дворов.
Население здесь столь же разнообразно, как и помещения подобных домов; тут
живут и дипломаты, и ремесленники, и странствующие монахини, и погибшие
создания, и воры, и несчастнейший класс петербургского общества, мелкие
литераторы, попавшие на литературную дорогу по неспособности стать ни на
какую другую и тянущие по ней свою горе-горькую жизнь калик перехожих.
Житье этих несчастных поистине достойно глубочайшего сострадания. Эти
люди большею частию не принесли с собою в жизнь ничего, кроме тупого
ожесточения, воспитанного в них завистию и нуждой, среди которых прошло их
печальное детство и сгорела, как нива в бездождие, короткая юность. В их
душах, как и в их наружности, всегда есть что-то напоминающее заморенных в
щенках собак, они бессильны и злы, - злы на свое бессилие и бессильны от
своей злости. Привычка видеть себя заброшенными и никому ни на что не
нужными развивает в них алчную, непомерную зависть, непостижимо возбуждаемую
всем на свете, и к тому есть, конечно, свои основания. Та бедная девушка,
которая, живя о бок квартиры такого соседа, достает себе хлеб позорною
продажей своих ласк, и та, кажется, имеет в своем положении нечто более
прочное: однажды посягнувшая на свой позор, она, по крайней мере, имеет за
собою преимущество готового запроса, за нее природа с ее неумолимыми
требованиями и разнузданность общественных страстей. У бедного же писаки,
перебивающегося строченном различных мелочей, нет и этого: в его положении
мало быть готовым на позорную торговлю совестью и словом, на его
- Ecoutez! - закричал он сквозь смех. - Ecoutez-moi! {Слушайте...
Слушайте! (фр.).}
- Ну, что там еще? Я уже села.
- Voulez-vous bien repeter? {Не можете ли повторить? (фр.).}
- Что? Что такое? - сердилась внизу Ванскок.
- "Извошшик и яшшик", - передразнил ее Горданов и, показав ей язык,
поднялся и затворил окно.
Ванскок, треща на линейке, укатила.
Павел Николаевич запер дверь и, метнувшись из угла в угол, остановился
у стола.
"Черт возьми! - подумал он, - и в словах этой дуры есть своя правда.
Нет; нельзя отрешаться от Петербурга! "Свежие раны!" О, какая это чертовски
полезная штука! Поусердствуйте, друзья, "свежим ранам", поусердствуйте, пока
вас на это хватит!"
И с этим Горданов стал скоро раздеваться и, не зажигая свечи, лег в
постель, но не заснул, его долго-долго давил и терзал злой демон - его
дальновидность. Он знал, что верны одни лишь прямые ходы и что их только
можно повторять, а все фокусное действует только до тех пор, пока оно не
разоблачено, и этот демон шептал Павлу Николаевичу, что тут ничто не может
длиться долго, что весь фейерверк скоро вспыхнет и зачадит, а потому надо
быстро сделать ловкий курбет, пока еще держатся остатки старых привычек к
кучности и "свежие раны" дают тень, за которою можно пред одними передернуть
карты, а другим зажать рот.
Глава пятая
Последний из Могикан
Висленев в это время жил в одном из тех громадных домов Невского
проспекта, где, как говорится, чего хочешь, того просишь: здесь и роскошные
магазины, и депо, и мелочная лавка, и французский ресторан, и греческая кух-
мистерская восточного человека Трифандоса, и другие ложементы с парадных
входов на улицу, и сходных цен нищенские стойла в глубине черных дворов.
Население здесь столь же разнообразно, как и помещения подобных домов; тут
живут и дипломаты, и ремесленники, и странствующие монахини, и погибшие
создания, и воры, и несчастнейший класс петербургского общества, мелкие
литераторы, попавшие на литературную дорогу по неспособности стать ни на
какую другую и тянущие по ней свою горе-горькую жизнь калик перехожих.
Житье этих несчастных поистине достойно глубочайшего сострадания. Эти
люди большею частию не принесли с собою в жизнь ничего, кроме тупого
ожесточения, воспитанного в них завистию и нуждой, среди которых прошло их
печальное детство и сгорела, как нива в бездождие, короткая юность. В их
душах, как и в их наружности, всегда есть что-то напоминающее заморенных в
щенках собак, они бессильны и злы, - злы на свое бессилие и бессильны от
своей злости. Привычка видеть себя заброшенными и никому ни на что не
нужными развивает в них алчную, непомерную зависть, непостижимо возбуждаемую
всем на свете, и к тому есть, конечно, свои основания. Та бедная девушка,
которая, живя о бок квартиры такого соседа, достает себе хлеб позорною
продажей своих ласк, и та, кажется, имеет в своем положении нечто более
прочное: однажды посягнувшая на свой позор, она, по крайней мере, имеет за
собою преимущество готового запроса, за нее природа с ее неумолимыми
требованиями и разнузданность общественных страстей. У бедного же писаки,
перебивающегося строченном различных мелочей, нет и этого: в его положении
мало быть готовым на позорную торговлю совестью и словом, на его