спекуляцию
часто нет спроса, и он должен постоянно сам спекулировать на сбыт своего
писания. Отсюда и идет всякое вероятие превосходящая ложь, продаваемая в
самых крупных дозах, за самую дешевую цену.
Висленев в эту пору своей несчастной жизни был рангом повыше описанных
бедных литературных париев и на десять степеней их несчастнее. Как Горданова
преследовали его призраки, так были свои призраки и у Висленева. Он не мог
спуститься до самых низменностей того слоя, к которому пришибли его волны
прибоя и отбоя. Сила родных воспоминаний, влияние привычек детства и власть
семейных преданий, сказывавшихся в нем против его воли неодолимою
гадливостью к грязи, в которой, как в родной им среде, копошатся другие, не
допускали Висленева до спокойного пренебрежения к доброму имени людей и к их
спокойствию и счастию. Висленев мог быть неразборчивым в вопросах
теоретического свойства, но буржуазной гадости он не переносил. Он по своему
воспитанию и образованию был гораздо более приспособлен к литературным
занятиям, чем большинство его собратий по ремеслу. Относительная
разборчивость в средствах вредила Висленеву на доступном ему литературном
рынке, он не мог поставлять массы дешевого базарного товара, и задешево же
заготовлял произведения более крупные, которые, в его, по крайней мере,
глазах, были достойными всеобщего внимания. Мы видели, что на одно из них "о
провинциальных нравах" Висленев даже делал ссылку пред Гордановым, это было
то самое произведение, о котором последний отозвался известным стихом:
Читал и духом возмутился,
Зачем читать учился.
На самом же деле Горданов уже немножко зло выразился о писании своего
приятеля: статьи его с многосоставными заглавиями имели свои достоинства.
Сам редактор, которому Висленев поставлял эти свои произведения, смотрел на
них, как на кунштюки, но принимал их и печатал, находя, что они годятся.
Продолжительное кривлянье имеет два роковые исхода: для людей искренно
заблуждающихся оно грозит потерей смысла и способности различать добро от
зла в теории, а для других - потерей совести. Висленев, защищаемый домашними
привычками, попал в первую категорию и зато особенно много потерял в
житейских интересах. Ему, литератору с университетским образованием,
литература давала вдесятеро менее, чем деятелям, ходившим в редакции с
карманною книжечкой "об употреблении буквы Ъ". Заработок Висленева почти
"равнялся тому казенному жалованью, которого, по словам
Сквозника-Дмухановского, едва достает на чай и сахар. Висленев много
добросовестнейшего труда полагал в свою недобросовестную и тяжкую работу,
задача которой всегда состояла в том, чтобы из данных, давших один вывод
путем правильного с ними обращения, сделать, посредством теоретической лжи и
передержек, вывод свойства противоположного.
К тому же, на горе Висленева, у него были свои привычки: он не мог есть
бараньих пилавов в греческой кухмистерской восточного человека Трифандоса и
заходил перекусить в ресторан; он не мог спать на продырявленном клеенчатом
диване под звуки бесконечных споров о разветвлениях теорий, а чувствовал
влечение к своей кроватке и к укромному уголку, в котором можно бы, если не
успокоиться, то по крайней мере забыться.
Это сибаритство не скрывалось от его собратий, и Висл
часто нет спроса, и он должен постоянно сам спекулировать на сбыт своего
писания. Отсюда и идет всякое вероятие превосходящая ложь, продаваемая в
самых крупных дозах, за самую дешевую цену.
Висленев в эту пору своей несчастной жизни был рангом повыше описанных
бедных литературных париев и на десять степеней их несчастнее. Как Горданова
преследовали его призраки, так были свои призраки и у Висленева. Он не мог
спуститься до самых низменностей того слоя, к которому пришибли его волны
прибоя и отбоя. Сила родных воспоминаний, влияние привычек детства и власть
семейных преданий, сказывавшихся в нем против его воли неодолимою
гадливостью к грязи, в которой, как в родной им среде, копошатся другие, не
допускали Висленева до спокойного пренебрежения к доброму имени людей и к их
спокойствию и счастию. Висленев мог быть неразборчивым в вопросах
теоретического свойства, но буржуазной гадости он не переносил. Он по своему
воспитанию и образованию был гораздо более приспособлен к литературным
занятиям, чем большинство его собратий по ремеслу. Относительная
разборчивость в средствах вредила Висленеву на доступном ему литературном
рынке, он не мог поставлять массы дешевого базарного товара, и задешево же
заготовлял произведения более крупные, которые, в его, по крайней мере,
глазах, были достойными всеобщего внимания. Мы видели, что на одно из них "о
провинциальных нравах" Висленев даже делал ссылку пред Гордановым, это было
то самое произведение, о котором последний отозвался известным стихом:
Читал и духом возмутился,
Зачем читать учился.
На самом же деле Горданов уже немножко зло выразился о писании своего
приятеля: статьи его с многосоставными заглавиями имели свои достоинства.
Сам редактор, которому Висленев поставлял эти свои произведения, смотрел на
них, как на кунштюки, но принимал их и печатал, находя, что они годятся.
Продолжительное кривлянье имеет два роковые исхода: для людей искренно
заблуждающихся оно грозит потерей смысла и способности различать добро от
зла в теории, а для других - потерей совести. Висленев, защищаемый домашними
привычками, попал в первую категорию и зато особенно много потерял в
житейских интересах. Ему, литератору с университетским образованием,
литература давала вдесятеро менее, чем деятелям, ходившим в редакции с
карманною книжечкой "об употреблении буквы Ъ". Заработок Висленева почти
"равнялся тому казенному жалованью, которого, по словам
Сквозника-Дмухановского, едва достает на чай и сахар. Висленев много
добросовестнейшего труда полагал в свою недобросовестную и тяжкую работу,
задача которой всегда состояла в том, чтобы из данных, давших один вывод
путем правильного с ними обращения, сделать, посредством теоретической лжи и
передержек, вывод свойства противоположного.
К тому же, на горе Висленева, у него были свои привычки: он не мог есть
бараньих пилавов в греческой кухмистерской восточного человека Трифандоса и
заходил перекусить в ресторан; он не мог спать на продырявленном клеенчатом
диване под звуки бесконечных споров о разветвлениях теорий, а чувствовал
влечение к своей кроватке и к укромному уголку, в котором можно бы, если не
успокоиться, то по крайней мере забыться.
Это сибаритство не скрывалось от его собратий, и Висл