, взглянула на адрес и покраснела.
"А-а! Наконец-то!" - шепнула она себе.
Девушка разула ее и надела на ее ноги туфли.
- Ложись спать! - приказала Бодростина.
Девушка поклонилась и вышла.
Глафира Васильевна встала, тихо обошла несколько раз вокруг комнаты,
опустила занавесы дверей, отдернула занавесу окна, в нише которого помещался
диван, и снова села здесь и наморщила лоб.
- Игра начинается большая и опасная! - носилось в ее голове. -
Рискованнее и смелее я еще не задумывала ничего, и я выиграю... Я должна
выиграть ставку, потому что ходы мои рассчитаны верно, и рука, мне
повинующаяся, неотразима, но... Горданов хитер, и с ним нужна вся
осторожность, чтоб он ранее времени не узнал, что он будет работать не для
себя. Впрочем, я готова встретить все, и нам пора покончить с Павлом
Николаевичем наши счеты!
Бодростина тихо вздохнула и, взяв неспешною рукой со стола письмо,
разорвала конверт.
Письмо было на большом листе почтовой бумаги, исписанном вокруг чистым
и красивым мужским почерком, внизу стояла подпись "Подозеров".
"Я получил четыре дня тому назад ваше письмо. - начинал автор. - Не
нахожу слов, которыми мог бы отблагодарить вас за чувства, выраженные в
ваших строках, которых я никогда не перестану помнить. Я не отвечал вам
скоро потому, что хотел отвечать обстоятельно. Прежде всего я отвечу на ваше
запрещение смеяться над вами. Это напрасно. Я не умею смеяться ни над кем и
всегда отвечаю на всякий вопрос по совести, точно так же поступаю и в
настоящем случае.
Вы напоминаете мне мой долг вам, напоминаете данное мною вам, при одном
шуточном случае, серьезное слово безотговорочно и честно исполнить первое
ваше требование, и в силу этого слова делаете для меня обязательным
обстоятельный и чистосердечный ответ на ваше письмо, заключающее в себе и
дружеский вопрос, и совет, и предостережение, и ваше предсказание. Вы
разрешаете мне тоже, взамен всяких ответов, отделаться сознанием, что
откровенность мне не по силам.
Очень благодарю вас за дарование мне такого легкого способа
отступления, но, конечно, им не воспользуюсь: я буду с вами совершенно
откровенен.
Я бы очень прямо отвечал вам, почему держу себя, как вы говорите, "так
странно и двусмысленно", если б я видел в моем поведении какую-нибудь
двусмысленность и загадочность. Мне даже самому было бы приятно уяснить себе
мои странности, но я, к крайней моей досаде, лишен способности их видеть.
Мне кажется, что я живу, как все, одеваюсь, как все, ложусь спать и встаю в
часы, более или менее обычные для всех, занимаюсь моею службой, посещаю моих
немногочисленных друзей и мало забочусь о моих врагах, которых, по вашему
замечанию, у меня очень много. Не смею вам противоречить, но если это и так,
то что же я должен делать, чтоб уменьшить число моих недоброжелателей? Я не
употреблял никаких стараний приобресть их вражду и не знаю, за что получил
ее, не знаю и средства к умилостивлению их. Помогите мне, пожалуйста, и
спросите первого человека, который выскажется ко мне пред вами враждебно,
что я ему сделал худого? Этим вы мне дадите средство исправиться. Вы
относите чувства моих недругов к моему безучастию "в общественных делах" и
ставите мне в укоризну мой отказ от продолжения секретарства по
человеколюбивым учреждениям
"А-а! Наконец-то!" - шепнула она себе.
Девушка разула ее и надела на ее ноги туфли.
- Ложись спать! - приказала Бодростина.
Девушка поклонилась и вышла.
Глафира Васильевна встала, тихо обошла несколько раз вокруг комнаты,
опустила занавесы дверей, отдернула занавесу окна, в нише которого помещался
диван, и снова села здесь и наморщила лоб.
- Игра начинается большая и опасная! - носилось в ее голове. -
Рискованнее и смелее я еще не задумывала ничего, и я выиграю... Я должна
выиграть ставку, потому что ходы мои рассчитаны верно, и рука, мне
повинующаяся, неотразима, но... Горданов хитер, и с ним нужна вся
осторожность, чтоб он ранее времени не узнал, что он будет работать не для
себя. Впрочем, я готова встретить все, и нам пора покончить с Павлом
Николаевичем наши счеты!
Бодростина тихо вздохнула и, взяв неспешною рукой со стола письмо,
разорвала конверт.
Письмо было на большом листе почтовой бумаги, исписанном вокруг чистым
и красивым мужским почерком, внизу стояла подпись "Подозеров".
"Я получил четыре дня тому назад ваше письмо. - начинал автор. - Не
нахожу слов, которыми мог бы отблагодарить вас за чувства, выраженные в
ваших строках, которых я никогда не перестану помнить. Я не отвечал вам
скоро потому, что хотел отвечать обстоятельно. Прежде всего я отвечу на ваше
запрещение смеяться над вами. Это напрасно. Я не умею смеяться ни над кем и
всегда отвечаю на всякий вопрос по совести, точно так же поступаю и в
настоящем случае.
Вы напоминаете мне мой долг вам, напоминаете данное мною вам, при одном
шуточном случае, серьезное слово безотговорочно и честно исполнить первое
ваше требование, и в силу этого слова делаете для меня обязательным
обстоятельный и чистосердечный ответ на ваше письмо, заключающее в себе и
дружеский вопрос, и совет, и предостережение, и ваше предсказание. Вы
разрешаете мне тоже, взамен всяких ответов, отделаться сознанием, что
откровенность мне не по силам.
Очень благодарю вас за дарование мне такого легкого способа
отступления, но, конечно, им не воспользуюсь: я буду с вами совершенно
откровенен.
Я бы очень прямо отвечал вам, почему держу себя, как вы говорите, "так
странно и двусмысленно", если б я видел в моем поведении какую-нибудь
двусмысленность и загадочность. Мне даже самому было бы приятно уяснить себе
мои странности, но я, к крайней моей досаде, лишен способности их видеть.
Мне кажется, что я живу, как все, одеваюсь, как все, ложусь спать и встаю в
часы, более или менее обычные для всех, занимаюсь моею службой, посещаю моих
немногочисленных друзей и мало забочусь о моих врагах, которых, по вашему
замечанию, у меня очень много. Не смею вам противоречить, но если это и так,
то что же я должен делать, чтоб уменьшить число моих недоброжелателей? Я не
употреблял никаких стараний приобресть их вражду и не знаю, за что получил
ее, не знаю и средства к умилостивлению их. Помогите мне, пожалуйста, и
спросите первого человека, который выскажется ко мне пред вами враждебно,
что я ему сделал худого? Этим вы мне дадите средство исправиться. Вы
относите чувства моих недругов к моему безучастию "в общественных делах" и
ставите мне в укоризну мой отказ от продолжения секретарства по
человеколюбивым учреждениям