о
кругом тучится и погромыхивает гром, которого он не любит. Делать нечего, он
снял пиджак, свернул его, подложил под голову и лег рядом с крепко спящим
Форовым, сорвал былинку и, покусывая ее, начал мечтать. Мечты его были
невыспренни, они витали все около его портфеля, около его трудных дел, около
Петербурга, где у Висленева осталась нелюбимая жена и никакого положения, и
наконец около того, как он появится Горданову и как расскажет ему историю с
портфелем.
"Чем я позже ему это сообщу, тем лучше, - думал он, - чего же мне и
спешить? Я с этим и ушел сюда, чтобы затянуть время. Пусть там после
Горданов потрунит над моими увлечениями, а между тем время большой
изобретатель. Подчинюсь моей судьбе и буду спать, как они спят".
Висленев оборотился лицом к Форову и закрыл глаза на все. Долго ли он
спал, он не помнил, но проснулся он вдруг от страшного шума и проницающей
прохлады. Небо было черно, в воздухе рокотал гром и падали крупные капли
дождя. Висленев увидал в этом достаточный повод поднять своих спутников и
разбудил отца Евангела. Дождь усиливался быстро и вдруг пустился как из
ведра, прежде чем Форов проснулся.
- Побежимте куда-нибудь? - упрашивал, метаясь на месте, Висленев.
- Да куда же бежать-с? Кругом поле, ни кола, ни двора, в город назад
семь верст, до Бодростинки четыре, а влево не больше двух верст до Синтянина
хутора, да ведь все равно и туда теперь не добежишь. Видите, какой полил.
Ух, за рубашку потекло!
Отец Евангел стал на корточки, нагнул голову и выставил спину.
- Я говорил, что это будет, - проворчал Форов и тоже стал на колени
точно так же, как и Евангел.
Среди ливня, обратившего весь воздух вокруг в сплошное мутное море,
реяли молнии и грохотал, не прерывая, гром, и вот, весь мокрый и
опустившийся, Висленев видит, что среди этих волн, погоняемых ветром, аршина
два от земли плывет бледно-огненный шар, колеблется, растет, переменяет
цвета, становится из бледного багровым, фиолетовым, и вдруг сверкнуло и
вздрогнуло, и шара уж нет, но зато на дороге что-то взвилось, затрещало и
повалилось.
Форов и Евангел подняли головы.
В трех шагах пред ними, в море волн, стоял двухместный фаэтон,
запряженный четверней лошадей, из которых одна, оторвавши повод, стояла
головой к заднему колесу и в страхе дрожала.
- Помогите, пожалуйста, - кричал из фаэтона человек с большими кудрями
a la Beranger {Под Беранже (фp.).}.
- Это Михаил Андреич, - проговорил, направляясь к экипажу, отец
Евангел.
- Кто? - осведомился Висленев, идучи вслед за ним вместе с Форовым.
- Бодростин.
В фаэтоне сидел белый, чистый, очень красивый старик Бодростин и возле
него молодой кавалерист с несколько надменным и улыбающимся лицом.
- А, это вы, странники вечные! - заговорил, высовываясь из экипажа,
Бодростин, в то время как кучер с отцом Евангелом выпутывали и выпрягали
лошадь, тщетно норовившую подняться. - А это кто ж с вами еще! -
любопытствовал Бодростин.
- А это приезжий к нам с севера, Висленев, - ответствовал майор Форов.
- Ах это ты, Есафушка! Здорово, дружок! Вот рад, да говорить-то
некогда... Ты что ж, куда идешь?
- Пошел с ними, и сам не знаю, чего и куда, - отозвался Висленев.
- Да кинь ты их, бродяг, и поедем в город. Вот видишь, как ты измок,
как кулик.
- У
кругом тучится и погромыхивает гром, которого он не любит. Делать нечего, он
снял пиджак, свернул его, подложил под голову и лег рядом с крепко спящим
Форовым, сорвал былинку и, покусывая ее, начал мечтать. Мечты его были
невыспренни, они витали все около его портфеля, около его трудных дел, около
Петербурга, где у Висленева осталась нелюбимая жена и никакого положения, и
наконец около того, как он появится Горданову и как расскажет ему историю с
портфелем.
"Чем я позже ему это сообщу, тем лучше, - думал он, - чего же мне и
спешить? Я с этим и ушел сюда, чтобы затянуть время. Пусть там после
Горданов потрунит над моими увлечениями, а между тем время большой
изобретатель. Подчинюсь моей судьбе и буду спать, как они спят".
Висленев оборотился лицом к Форову и закрыл глаза на все. Долго ли он
спал, он не помнил, но проснулся он вдруг от страшного шума и проницающей
прохлады. Небо было черно, в воздухе рокотал гром и падали крупные капли
дождя. Висленев увидал в этом достаточный повод поднять своих спутников и
разбудил отца Евангела. Дождь усиливался быстро и вдруг пустился как из
ведра, прежде чем Форов проснулся.
- Побежимте куда-нибудь? - упрашивал, метаясь на месте, Висленев.
- Да куда же бежать-с? Кругом поле, ни кола, ни двора, в город назад
семь верст, до Бодростинки четыре, а влево не больше двух верст до Синтянина
хутора, да ведь все равно и туда теперь не добежишь. Видите, какой полил.
Ух, за рубашку потекло!
Отец Евангел стал на корточки, нагнул голову и выставил спину.
- Я говорил, что это будет, - проворчал Форов и тоже стал на колени
точно так же, как и Евангел.
Среди ливня, обратившего весь воздух вокруг в сплошное мутное море,
реяли молнии и грохотал, не прерывая, гром, и вот, весь мокрый и
опустившийся, Висленев видит, что среди этих волн, погоняемых ветром, аршина
два от земли плывет бледно-огненный шар, колеблется, растет, переменяет
цвета, становится из бледного багровым, фиолетовым, и вдруг сверкнуло и
вздрогнуло, и шара уж нет, но зато на дороге что-то взвилось, затрещало и
повалилось.
Форов и Евангел подняли головы.
В трех шагах пред ними, в море волн, стоял двухместный фаэтон,
запряженный четверней лошадей, из которых одна, оторвавши повод, стояла
головой к заднему колесу и в страхе дрожала.
- Помогите, пожалуйста, - кричал из фаэтона человек с большими кудрями
a la Beranger {Под Беранже (фp.).}.
- Это Михаил Андреич, - проговорил, направляясь к экипажу, отец
Евангел.
- Кто? - осведомился Висленев, идучи вслед за ним вместе с Форовым.
- Бодростин.
В фаэтоне сидел белый, чистый, очень красивый старик Бодростин и возле
него молодой кавалерист с несколько надменным и улыбающимся лицом.
- А, это вы, странники вечные! - заговорил, высовываясь из экипажа,
Бодростин, в то время как кучер с отцом Евангелом выпутывали и выпрягали
лошадь, тщетно норовившую подняться. - А это кто ж с вами еще! -
любопытствовал Бодростин.
- А это приезжий к нам с севера, Висленев, - ответствовал майор Форов.
- Ах это ты, Есафушка! Здорово, дружок! Вот рад, да говорить-то
некогда... Ты что ж, куда идешь?
- Пошел с ними, и сам не знаю, чего и куда, - отозвался Висленев.
- Да кинь ты их, бродяг, и поедем в город. Вот видишь, как ты измок,
как кулик.
- У