сяч и все "по сущности христианства". А уберите вы
эту "сущность" на три дня из этой сторонушки, вот вам и голодная смерть, а
ваши философы этого не видали и не разъяснили.
- Дела милосердия ведь возможны и без христианства.
- Возможны, да... не всяк на них тронется из тех, кто нынче трогается.
- Да, со Христом-то это легче, - поддержал Евангел.
- А то "жестокие еще, сударь, нравы в нашем городе", - добавил Форов.
- А со Христом жестокое-то делать трудней, - опять подкрепил Евангел.
- Скажите же, зачем вы живете в такой стране, где по-вашему все так
глупо, где все добрые дела творятся силой иллюзий и страхов?
- А где же мне жить?
- Где угодно!
- Да мне здесь угодно, я здесь органические связи имею.
- Например?
- Например, пенсион получаю.
- И только?
- Н-н-ну... и не только... Я мужиков люблю, солдат люблю!
- Что же вам в них нравится?
- Прекрасные люди.
- А неужто же цивилизованный иностранец хуже русского невежды?
- Нет; а иностранный невежда хуже.
- А я, каюсь вам, не люблю России.
- Для какой причины? - спросил Евангел.
- Да что вы в самом деле в ней видите хорошего? Ни природы, ни людей.
Где лавр да мирт, а здесь квас да спирт, вот вам и Россия.
Отец Евангел промолчал, нарвал горсть синей озими и стал ею обтирать
свои запачканные ноги.
- Ну, природа, - заговорил он, - природа наша здоровая. Оглянитесь хоть
вокруг себя, неужто ничего здесь не видите достойного благодарения?
- А что же я вижу? Вижу будущий квас и спирт, и будущее сено! Евангел
опять замолчал и наконец встал, бросил от себя траву и, стоя среди поля с
подоткнутым за пояс подрясником, начал говорить спокойным и тихим голосом.
- Сено и спирт! А вот у самых ваших ног растет здесь благовонный
девясил, он утоляет боли груди; подальше два шага от вас, я вижу огневой
жабник, который лечит черную немочь; вон там на камнях растет верхоцветный
исоп, от удушья; вон ароматная марь, против нервов; рвотный копытень;
сонтрава от прострела; кустистый дрок; крепящая расслабленных алиела; вон
болдырян, от детского родилища и мадрагары, от которых спят убитые тоской и
страданием. Теперь, там, на поле, я вижу траву гулявицу от судорог; на
холмике вон Божье деревцо; вон львиноуст от трепетанья сердца; дягиль,
лютик, целебная и смрадная трава омег; вон курослеп, от укушения бешеным
животным; а там по потовинам луга растет ручейный гравилат от кровотока;
авран и многолетний крин, восстановляющий бессилие; медвежье ухо от перхоты;
хрупкая ива, в которой купают золотушных детей; кувшинчик, кукушкин лен,
козлобород... Не сено здесь, мой государь, а Божья аптека.
И с этим отец Евангел вдруг оборотился к Висленеву спиной, прилег,
свернулся калачиком и в одно мгновение уснул, рядом со спящим уже и храпящим
майором. Точно порешили оба насчет Иосафа Платоновича, что с ним больше
говорить не о чем.
Висленев такой выходки никак не ожидал, потому что он не видал никакой
причины укладываться теперь и спать, и не чувствовал ни малейшего позыва ко
сну; но помешать Форову и отцу Евангелу, когда они уж уснули, он,
разумеется, не захотел, и решил побродить немножко по кустарникам. Походил,
нашел две ягоды земляники и съел их, и опять вернулся на опушку, а Форов и
Евангел по-прежнему спят. Висленеву стало скучно, он бы пошел и домой, н
эту "сущность" на три дня из этой сторонушки, вот вам и голодная смерть, а
ваши философы этого не видали и не разъяснили.
- Дела милосердия ведь возможны и без христианства.
- Возможны, да... не всяк на них тронется из тех, кто нынче трогается.
- Да, со Христом-то это легче, - поддержал Евангел.
- А то "жестокие еще, сударь, нравы в нашем городе", - добавил Форов.
- А со Христом жестокое-то делать трудней, - опять подкрепил Евангел.
- Скажите же, зачем вы живете в такой стране, где по-вашему все так
глупо, где все добрые дела творятся силой иллюзий и страхов?
- А где же мне жить?
- Где угодно!
- Да мне здесь угодно, я здесь органические связи имею.
- Например?
- Например, пенсион получаю.
- И только?
- Н-н-ну... и не только... Я мужиков люблю, солдат люблю!
- Что же вам в них нравится?
- Прекрасные люди.
- А неужто же цивилизованный иностранец хуже русского невежды?
- Нет; а иностранный невежда хуже.
- А я, каюсь вам, не люблю России.
- Для какой причины? - спросил Евангел.
- Да что вы в самом деле в ней видите хорошего? Ни природы, ни людей.
Где лавр да мирт, а здесь квас да спирт, вот вам и Россия.
Отец Евангел промолчал, нарвал горсть синей озими и стал ею обтирать
свои запачканные ноги.
- Ну, природа, - заговорил он, - природа наша здоровая. Оглянитесь хоть
вокруг себя, неужто ничего здесь не видите достойного благодарения?
- А что же я вижу? Вижу будущий квас и спирт, и будущее сено! Евангел
опять замолчал и наконец встал, бросил от себя траву и, стоя среди поля с
подоткнутым за пояс подрясником, начал говорить спокойным и тихим голосом.
- Сено и спирт! А вот у самых ваших ног растет здесь благовонный
девясил, он утоляет боли груди; подальше два шага от вас, я вижу огневой
жабник, который лечит черную немочь; вон там на камнях растет верхоцветный
исоп, от удушья; вон ароматная марь, против нервов; рвотный копытень;
сонтрава от прострела; кустистый дрок; крепящая расслабленных алиела; вон
болдырян, от детского родилища и мадрагары, от которых спят убитые тоской и
страданием. Теперь, там, на поле, я вижу траву гулявицу от судорог; на
холмике вон Божье деревцо; вон львиноуст от трепетанья сердца; дягиль,
лютик, целебная и смрадная трава омег; вон курослеп, от укушения бешеным
животным; а там по потовинам луга растет ручейный гравилат от кровотока;
авран и многолетний крин, восстановляющий бессилие; медвежье ухо от перхоты;
хрупкая ива, в которой купают золотушных детей; кувшинчик, кукушкин лен,
козлобород... Не сено здесь, мой государь, а Божья аптека.
И с этим отец Евангел вдруг оборотился к Висленеву спиной, прилег,
свернулся калачиком и в одно мгновение уснул, рядом со спящим уже и храпящим
майором. Точно порешили оба насчет Иосафа Платоновича, что с ним больше
говорить не о чем.
Висленев такой выходки никак не ожидал, потому что он не видал никакой
причины укладываться теперь и спать, и не чувствовал ни малейшего позыва ко
сну; но помешать Форову и отцу Евангелу, когда они уж уснули, он,
разумеется, не захотел, и решил побродить немножко по кустарникам. Походил,
нашел две ягоды земляники и съел их, и опять вернулся на опушку, а Форов и
Евангел по-прежнему спят. Висленеву стало скучно, он бы пошел и домой, н