, все потому, что я
крайне доволен своим положением, в котором никто на свете не может заставить
меня пожертвовать драгоценною для меня свободой совести, мыслей и поступков;
я среди людей как среди моря: не все валы сердиты и не все и нахлестывают, а
есть и такие, которые выносят. Я не хвалюсь друзьями, но они у меня есть.
Если я, по вашим же словам, не смею рассчитывать на доброжелательство в
обществе, то чему же, например, я обязан за ваше участие и внимание,
последним доказательством которых мне служит лежащий предо мной листок,
написанный вашею доброжелательною рукой? Неужто в самом деле тому, что я не
хотел позволить где-то и кому-то говорить о вас вздорные и пустые слова,
обстоятельство, которое вы помните с приводящим меня в стыд постоянством?..
Глафира Васильевна! я очень люблю Филетера Ивановича, но я готов разлюбить
его за его болтливость, с которою он передал вам почти трактирную,
недостойную сцену мою с Висленевым, который лепетал о вас что-то тогда,
отнюдь не по зложелательству, а по тогдашнему, довольно многим общему
влечению к так называвшейся "очистительной критике". Форов не должен был
ничего сообщать об этом случае, незначащем и недостойном никакого внимания,
как и вы, мне кажется, не должны напоминать мне об этом, поселяя тем
неприятное чувство к добродушному Филетеру Ивановичу. Попросить человека
перестать говорить не совсем хорошо о женщине, поверьте, самый простой
поступок, который всякий сделает по такому же естественному побуждению, по
какому человек желает не видать неприятного зрелища или не слыхать
раздирающих звуков. При известной слабости нервов и известной привычке
потворствовать им я в том случае, который стараюсь объяснить вам, поступил
бы одинаково, какой бы женщины это ни касалось. И затем последнее: за
приглашение ваше гостить лето у вас в Рыбацком я, разумеется, бесконечно вам
благодарен, но принять его я не могу: как ни неприятно оставаться в городе,
но я уехать отсюда не могу.
Примите и пр. Андрей Подозеров".
Бодростина сжала письмо в руке, посидела минуту молча, потом встала и,
шепнув: "и ты благословен", вздохнула и ушла в свою спальню.
Через две минуты она снова появилась оттуда в кабинете в пышной белой
блузе и с распущенными не длинными, но густыми темно-русыми волосами, зажгла
пахитоску, открыла окно и, став на колени на диван, легла грудью на
бархатный матрац подоконника.
"Он бежит меня и tant inieux {Тем лучше (фр.).}". Она истерически
бросила за окно пахитоску и, хрустнув пальцами обеих рук, соскользнула на
диван, закрыла глаза и заснула при беспрестанных мельканиях слов: "Завтра,
завтра, не сегодня - так ленивцы говорят: завтра, завтра". И вдруг пауза,
лишь на рассвете в комнату является черноглазый мальчик в розовой ситцевой
рубашке, барабанит и громко поет:
Бей, бей, барабан,
Маршируй впереди,
А кто спит, тот болван.
Поскорее буди!..
У Бодростиной дрожат веки, грудь подымается, и она хочет вскрикнуть:
"брат! Гриша", но открывает глаза... Ее комната освещена жарким светом
изменчивого утра, девушка стоит пред Глафирой Васильевной и настойчиво
повторяет ей: "Сударыня, вас ждут Генрих Иванович Ропшин".
Бодростина мгновенно вскочила, спросила мокрое полоте
крайне доволен своим положением, в котором никто на свете не может заставить
меня пожертвовать драгоценною для меня свободой совести, мыслей и поступков;
я среди людей как среди моря: не все валы сердиты и не все и нахлестывают, а
есть и такие, которые выносят. Я не хвалюсь друзьями, но они у меня есть.
Если я, по вашим же словам, не смею рассчитывать на доброжелательство в
обществе, то чему же, например, я обязан за ваше участие и внимание,
последним доказательством которых мне служит лежащий предо мной листок,
написанный вашею доброжелательною рукой? Неужто в самом деле тому, что я не
хотел позволить где-то и кому-то говорить о вас вздорные и пустые слова,
обстоятельство, которое вы помните с приводящим меня в стыд постоянством?..
Глафира Васильевна! я очень люблю Филетера Ивановича, но я готов разлюбить
его за его болтливость, с которою он передал вам почти трактирную,
недостойную сцену мою с Висленевым, который лепетал о вас что-то тогда,
отнюдь не по зложелательству, а по тогдашнему, довольно многим общему
влечению к так называвшейся "очистительной критике". Форов не должен был
ничего сообщать об этом случае, незначащем и недостойном никакого внимания,
как и вы, мне кажется, не должны напоминать мне об этом, поселяя тем
неприятное чувство к добродушному Филетеру Ивановичу. Попросить человека
перестать говорить не совсем хорошо о женщине, поверьте, самый простой
поступок, который всякий сделает по такому же естественному побуждению, по
какому человек желает не видать неприятного зрелища или не слыхать
раздирающих звуков. При известной слабости нервов и известной привычке
потворствовать им я в том случае, который стараюсь объяснить вам, поступил
бы одинаково, какой бы женщины это ни касалось. И затем последнее: за
приглашение ваше гостить лето у вас в Рыбацком я, разумеется, бесконечно вам
благодарен, но принять его я не могу: как ни неприятно оставаться в городе,
но я уехать отсюда не могу.
Примите и пр. Андрей Подозеров".
Бодростина сжала письмо в руке, посидела минуту молча, потом встала и,
шепнув: "и ты благословен", вздохнула и ушла в свою спальню.
Через две минуты она снова появилась оттуда в кабинете в пышной белой
блузе и с распущенными не длинными, но густыми темно-русыми волосами, зажгла
пахитоску, открыла окно и, став на колени на диван, легла грудью на
бархатный матрац подоконника.
"Он бежит меня и tant inieux {Тем лучше (фр.).}". Она истерически
бросила за окно пахитоску и, хрустнув пальцами обеих рук, соскользнула на
диван, закрыла глаза и заснула при беспрестанных мельканиях слов: "Завтра,
завтра, не сегодня - так ленивцы говорят: завтра, завтра". И вдруг пауза,
лишь на рассвете в комнату является черноглазый мальчик в розовой ситцевой
рубашке, барабанит и громко поет:
Бей, бей, барабан,
Маршируй впереди,
А кто спит, тот болван.
Поскорее буди!..
У Бодростиной дрожат веки, грудь подымается, и она хочет вскрикнуть:
"брат! Гриша", но открывает глаза... Ее комната освещена жарким светом
изменчивого утра, девушка стоит пред Глафирой Васильевной и настойчиво
повторяет ей: "Сударыня, вас ждут Генрих Иванович Ропшин".
Бодростина мгновенно вскочила, спросила мокрое полоте