ж просто ни один Язон в Колхиде не знавал такого душа!
- Ну и садись. Володя, подвигайся, брат! Возьмем сего Язона, - добавил
он, отстрани кавалериста. - Это мой племянник, сестры Агаты сын, Кюлевейн.
Ну я беру у вас господина этого городского воробья! - добавил он, втягивая
Висленева за руку к себе в экипаж, - он вам не к перу и не к шерсти.
- С Богом, - ответил Евангел.
Бодростин кивнул своею беранжеровскою головой, и фаэтон опять понесся
над морем дождя и сетью реющих молний.
Висленев дрожал от холоду и сырости и жался, совестясь мочить своим
смокшимся платьем соседей.
- Я просто мокр, как губка, и совсем никуда не гожусь, - говорил он,
стараясь скрыть свое замешательство.
- Ну вздор, ничего, хороший молодец из воды должен сух выходить. Вот
приедем к жене, она задаст тебе такого эрфиксу, что ты высохнешь и зарок
дашь с приезда по полям не разгуливать, прежде чем друзей навестишь.
- А нет! Бога ради! Я не могу показаться Глафире Васильевне.
- Что тако-о-о-е? Не можешь показаться моей жене? Полно, пожалуйста,
дурить-то.
- Я, право, Михаил Андреевич, не дурю, а не могу же я в таком печальном
виде являться к Глафире Васильевне, - отпрашивался Висленев.
- Все это чистый вздор, облечем тебя в сухое белье и теплый халат, а
тем временем тебе и другое платье принесут.
- Нет, воля ваша, я у своего дома сойду, переоденусь дома и приеду.
- Ну да, рассказывай, придешь ты, как же! Нет уж, брат, надо было ко
мне сюда не садиться, а уж как сел, так привезу, куда захочу. У нас на Руси
на то и пословица есть: "на чьем возу едешь, того и песенку пой".
Отменить этого не предвиделось никакой возможности: Бодростин
неотразимо исполнял непостижимый и роковой закон, по которому мужья столь
часто употребляют самые" упорные усилия вводить к себе в дом людей, которых
бы лучше им век не подпускать к своему порогу.
- Сей молодец яко старец, - проговорил Евангел, садясь с майором снова
под межку.
- Межеумок, - отвечал нехотя Форов, и более они о Висленевене говорили.
Под третьим кровом утро это началось еще иначе.
Глафира Васильевна Бодростина возвратилась домой с небольшим через
четверть часа после того, как она вышла от Горданова. Она сама отперла
бывшим у нее ключом небольшую дверь в оранжерею и через нее прошла по
довольно крутой спиральной лестнице на второй этаж, в чистую комнату, где
чуть теплилась лампада под низким абажуром и дремала в кресле молодая,
красивая девушка в ситцевом платье.
Бодростина заперла за собой дверь и, тронув девушку слегка за плечо,
бросила ей шинель и шляпу, а сама прошла три изящно убранные комнаты своей
половины и остановилась, наконец, в кабинете, оклеенном темно-зелеными
обоями и убранном с большим вкусом темно-зеленым бархатом и позолотой.
Девушка вошла вслед за нею и сказала;
- Вам есть письмо!
- Откуда так поздно?
- Швейцар мне прислал его, как только вы изволили уйти. Я сказала, что
вы уже изволили започивать.
- На, - отвечала Бодростина, бросая на руки девушке свою бархатную
куртку и жилет, - сними с меня сапоги и подай мне письмо, - добавила она,
полуулегшись на диван, глубоко уходящий в нишу окна.
Девушка вышла и через минуту явилась с розовыми атласными туфлями и с
серебряным подносом, на котором лежал большой конверт.
Глафира Васильевна взяла письмо
- Ну и садись. Володя, подвигайся, брат! Возьмем сего Язона, - добавил
он, отстрани кавалериста. - Это мой племянник, сестры Агаты сын, Кюлевейн.
Ну я беру у вас господина этого городского воробья! - добавил он, втягивая
Висленева за руку к себе в экипаж, - он вам не к перу и не к шерсти.
- С Богом, - ответил Евангел.
Бодростин кивнул своею беранжеровскою головой, и фаэтон опять понесся
над морем дождя и сетью реющих молний.
Висленев дрожал от холоду и сырости и жался, совестясь мочить своим
смокшимся платьем соседей.
- Я просто мокр, как губка, и совсем никуда не гожусь, - говорил он,
стараясь скрыть свое замешательство.
- Ну вздор, ничего, хороший молодец из воды должен сух выходить. Вот
приедем к жене, она задаст тебе такого эрфиксу, что ты высохнешь и зарок
дашь с приезда по полям не разгуливать, прежде чем друзей навестишь.
- А нет! Бога ради! Я не могу показаться Глафире Васильевне.
- Что тако-о-о-е? Не можешь показаться моей жене? Полно, пожалуйста,
дурить-то.
- Я, право, Михаил Андреевич, не дурю, а не могу же я в таком печальном
виде являться к Глафире Васильевне, - отпрашивался Висленев.
- Все это чистый вздор, облечем тебя в сухое белье и теплый халат, а
тем временем тебе и другое платье принесут.
- Нет, воля ваша, я у своего дома сойду, переоденусь дома и приеду.
- Ну да, рассказывай, придешь ты, как же! Нет уж, брат, надо было ко
мне сюда не садиться, а уж как сел, так привезу, куда захочу. У нас на Руси
на то и пословица есть: "на чьем возу едешь, того и песенку пой".
Отменить этого не предвиделось никакой возможности: Бодростин
неотразимо исполнял непостижимый и роковой закон, по которому мужья столь
часто употребляют самые" упорные усилия вводить к себе в дом людей, которых
бы лучше им век не подпускать к своему порогу.
- Сей молодец яко старец, - проговорил Евангел, садясь с майором снова
под межку.
- Межеумок, - отвечал нехотя Форов, и более они о Висленевене говорили.
Под третьим кровом утро это началось еще иначе.
Глафира Васильевна Бодростина возвратилась домой с небольшим через
четверть часа после того, как она вышла от Горданова. Она сама отперла
бывшим у нее ключом небольшую дверь в оранжерею и через нее прошла по
довольно крутой спиральной лестнице на второй этаж, в чистую комнату, где
чуть теплилась лампада под низким абажуром и дремала в кресле молодая,
красивая девушка в ситцевом платье.
Бодростина заперла за собой дверь и, тронув девушку слегка за плечо,
бросила ей шинель и шляпу, а сама прошла три изящно убранные комнаты своей
половины и остановилась, наконец, в кабинете, оклеенном темно-зелеными
обоями и убранном с большим вкусом темно-зеленым бархатом и позолотой.
Девушка вошла вслед за нею и сказала;
- Вам есть письмо!
- Откуда так поздно?
- Швейцар мне прислал его, как только вы изволили уйти. Я сказала, что
вы уже изволили започивать.
- На, - отвечала Бодростина, бросая на руки девушке свою бархатную
куртку и жилет, - сними с меня сапоги и подай мне письмо, - добавила она,
полуулегшись на диван, глубоко уходящий в нишу окна.
Девушка вышла и через минуту явилась с розовыми атласными туфлями и с
серебряным подносом, на котором лежал большой конверт.
Глафира Васильевна взяла письмо