на похоронах был. Как же!
Офицер, - его и за обедней и дьякон и батюшка "болярином" Аркадием
называли и как опустили гроб, солдаты пустыми зарядами вверх из ружей
выстрелили. А постоялого дворника после, через год, палач на Ильинке на
площади кнутом наказывал. Сорок и три кнута ему за Аркадия Ильича дали, и
он выдержал - жив остался и в каторжную работу клейменый пошел. Наши
мужчины, которым возможно было, смотреть бегали, а старики, которые
помнили, как за жестокого графа наказывали, говорили, что это сорок и три
кнута мало, потому что Аркаша был из простых, а тем за графа так сто и
один кнут дали. Четного удара ведь это по закону нельзя остановить, а
всегда надо бить в нечет. Нарочно тогда палач, говорят, тульский был
привезен, и ему перед делом три стакана рому дали выпить. Он потом так
бил, что сто кнутов ударил все только для одного мучения, и тот все жив
был, а потом как сто первым щелканул, так всю позвонцовую кость и
растрощил. Стали поднимать с доски, а он уж и кончается... Покрыли
рогожечкой, да в острог и повезли, - дорогой умер. А тульский, сказывают,
все еще покрикивал: "Давай еще кого бить - всех орловских убью".
- Ну, а вы же, - говорю, - на похоронах были или нет?
- Ходила. Со всеми вместе ходила: граф велел, чтобы всех театральных
свести посмотреть, как из наших людей человек заслужиться мог.
- И прощались с ним?
- Да, как же! Все подходили, прощались, и я... Переменился он, такой,
что я бы его и не узнала. Худой и очень бледный, - говорили, весь кровью
истек, потому что он его в самую полночь еще зарезал... Сколько это он
своей крови пролил...
Она умолкла и задумалась.
- А вы, - говорю, - сами после это каково перенесли?
Она как бы очнулась и провела по лбу рукою.
- Поначалу не помню, - говорит, - как домой пришла... Со всеми вместе
ведь - так, верно, кто-нибудь меня вел... А ввечеру Дросида Петровна
говорит:
"Ну, так нельзя, - ты не спишь, а между тем лежишь как каменная. Это
нехорошо - ты плачь, чтобы из сердца исток был".
Я говорю:
"Не могу, теточка, - сердце у меня как уголь горит, и истоку нет".
А она говорит:
"Ну, значит, теперь плакона не миновать".
Налила мне из своей бутылочки и говорит:
"Прежде я сама тебя до этого не допускала и отговаривала, а теперь
делать нечего: облей уголь - пососи".
Я говорю:
"Не хочется".
"Дурочка, - говорит, - да кому же сначала хотелось. Ведь оно, горе,
горькое, а яд горевой еще горче, а облить уголь этим ядом - на минуту
гаснет. Соси скорее, соси!"
Я сразу весь плакон выпила. Противно было, но спать без того не могла,
и на другую ночь тоже... выпила... и теперь без этого уснуть не могу, и
сама себе плакончик завела и винца покупаю... А ты, хороший мальчик,
мамаше этого никогда не говори, никогда не выдавай простых людей: потому
что простых людей ведь надо беречь, простые люди все ведь страдатели. А
вот мы когда домой пойдем, то я опять за уголком у кабачка в окошечко
постучу... Сами туда не взойдем, а я свой пустой плакончик отдам, а мне
новый высунут.
Я был растроган и обещался, что никогда и ни за что не скажу о ее
"плакончике".
- Спасибо, голубчик, - не говори: мне это нужно.
И как сейчас я ее вижу и слышу: бывало, каждую ночь, когда все в доме
уснут, она тихо приподнимается с постельки, чтобы и косточка не хрустнула
Офицер, - его и за обедней и дьякон и батюшка "болярином" Аркадием
называли и как опустили гроб, солдаты пустыми зарядами вверх из ружей
выстрелили. А постоялого дворника после, через год, палач на Ильинке на
площади кнутом наказывал. Сорок и три кнута ему за Аркадия Ильича дали, и
он выдержал - жив остался и в каторжную работу клейменый пошел. Наши
мужчины, которым возможно было, смотреть бегали, а старики, которые
помнили, как за жестокого графа наказывали, говорили, что это сорок и три
кнута мало, потому что Аркаша был из простых, а тем за графа так сто и
один кнут дали. Четного удара ведь это по закону нельзя остановить, а
всегда надо бить в нечет. Нарочно тогда палач, говорят, тульский был
привезен, и ему перед делом три стакана рому дали выпить. Он потом так
бил, что сто кнутов ударил все только для одного мучения, и тот все жив
был, а потом как сто первым щелканул, так всю позвонцовую кость и
растрощил. Стали поднимать с доски, а он уж и кончается... Покрыли
рогожечкой, да в острог и повезли, - дорогой умер. А тульский, сказывают,
все еще покрикивал: "Давай еще кого бить - всех орловских убью".
- Ну, а вы же, - говорю, - на похоронах были или нет?
- Ходила. Со всеми вместе ходила: граф велел, чтобы всех театральных
свести посмотреть, как из наших людей человек заслужиться мог.
- И прощались с ним?
- Да, как же! Все подходили, прощались, и я... Переменился он, такой,
что я бы его и не узнала. Худой и очень бледный, - говорили, весь кровью
истек, потому что он его в самую полночь еще зарезал... Сколько это он
своей крови пролил...
Она умолкла и задумалась.
- А вы, - говорю, - сами после это каково перенесли?
Она как бы очнулась и провела по лбу рукою.
- Поначалу не помню, - говорит, - как домой пришла... Со всеми вместе
ведь - так, верно, кто-нибудь меня вел... А ввечеру Дросида Петровна
говорит:
"Ну, так нельзя, - ты не спишь, а между тем лежишь как каменная. Это
нехорошо - ты плачь, чтобы из сердца исток был".
Я говорю:
"Не могу, теточка, - сердце у меня как уголь горит, и истоку нет".
А она говорит:
"Ну, значит, теперь плакона не миновать".
Налила мне из своей бутылочки и говорит:
"Прежде я сама тебя до этого не допускала и отговаривала, а теперь
делать нечего: облей уголь - пососи".
Я говорю:
"Не хочется".
"Дурочка, - говорит, - да кому же сначала хотелось. Ведь оно, горе,
горькое, а яд горевой еще горче, а облить уголь этим ядом - на минуту
гаснет. Соси скорее, соси!"
Я сразу весь плакон выпила. Противно было, но спать без того не могла,
и на другую ночь тоже... выпила... и теперь без этого уснуть не могу, и
сама себе плакончик завела и винца покупаю... А ты, хороший мальчик,
мамаше этого никогда не говори, никогда не выдавай простых людей: потому
что простых людей ведь надо беречь, простые люди все ведь страдатели. А
вот мы когда домой пойдем, то я опять за уголком у кабачка в окошечко
постучу... Сами туда не взойдем, а я свой пустой плакончик отдам, а мне
новый высунут.
Я был растроган и обещался, что никогда и ни за что не скажу о ее
"плакончике".
- Спасибо, голубчик, - не говори: мне это нужно.
И как сейчас я ее вижу и слышу: бывало, каждую ночь, когда все в доме
уснут, она тихо приподнимается с постельки, чтобы и косточка не хрустнула