доложили митрополиту,
он и вышел: по обычаю своему не велик, нарочито худ, а из глаз, яко мнилося,
"семь умов светит".
Разговор у них вышел недолгий, и все объяснение, до которого генерал
достиг с таким досадительным трудом, свертелося вкратце.
- Чем позволите служить? - начал шепотом владыка. Генерал отвечал
обстоятельно:
- Так и так, ваше преосвященство, я был случайно месяц тому назад в
такой-то церкви и слышал служение... оно шло очень дурно, и даже, смею
сказать, соблазнительно, особенно пение... даже совсем не православное. Я
думал сделать вам угодное - довести об этом до вашего сведения, и написал
вам письмо.
- Помню.
- Вы изволили отослать это письмо для чего-то к генерал-губернатору, но
ничего не изволили сказать, что вам угодно, и мы в затруднении.
- О чем?
- Насчет этого письма, оно здесь со мною. Генерал пустил палец за борт
и вынул оттуда свое письмо. Митрополит посмотрел на него и сказал:
- Позвольте!
Тот подал.
Филарет одним глазом перечитывал письмо, как будто он забыл его
содержание или только теперь хотел его усвоить, и, наконец, проговорил вслух
следующие слова из этого письма:
- "Пение совершенно не православное".
- Уверяю вас, ваше высокопреосвященство.
- А вы знаете православное пение?
- Как же, владыка.
- Запойте же мне на восьмой глас: "Господи, воззвах к тебе".
Генерал смешался.
- То есть... ваше высокопреосвященство... Это чтобы я запел.
- Ну да... на восьмой глас.
- Я петь не умею.
- Не умеете; да вы, может быть, еще и гласов не знаете?
- Да - я и гласов не знаю. Владыка поднял голову и проговорил:
- А тоже мнения свои о православии подаете! Вот вам ваше письмо и прошу
кланяться от меня генерал-губернатору.
С этим он слегка поклонился и вышел, а генерал, опять спрятав свое
историческое письмо, поехал в Москву, и притом в очень хорошем расположении
духа: так ли, не так ли, противная докука с этим письмом все-таки кончилась,
а мысль заставить его, в его блестящем мундире, петь в митрополичьей зале на
восьмой глас "Господи, воззвах к тебе, услыши мя" казалась ему до такой
степени оригинальною и смешною, что он отворачивался к окну вагона и от души
смеялся, представляя себе в уме, что бы это было, если бы эту уморительную
штуку узнали друзья, знакомые и особенно дамы? Это очень легко могло дойти
до Петербурга, а там какой-нибудь анекдотист расскажет ради чьего-нибудь
развлечения и шутя сделает тебя гороховым шутом восьмого гласа. И он не раз
говорил "спасибо" митрополиту за то, что при этом хоть никого не было.
Но, однако, как "нет тайны, которая не сделалась бы явною", то
нерушимое слово писания и здесь оправдалось. Вскоре же все в Москве могли
видеть независтную гравюрку, которая изображала следующее: стоит хиленький
старичок в колпачке, а перед ним служит на задних лапах огромнейший пудель и
держит на себя в зубах хлыст. А старец ему говорит:
"Служи (собачья кличка), но на мой двор не смей лаять. А то я заставлю
тебя визжать на восьмой голос".
Такова или сей подобна была подпись под картинкою, которая вначале
показалась многим совсем неостроумною и даже бессмысленною; а потом, когда
разведали, в чем тут соль, тогда уже немногие экземпляры картинки сделались
в большой ценности.
Когда именно, в каких городах и при каких правительственных лицах
он и вышел: по обычаю своему не велик, нарочито худ, а из глаз, яко мнилося,
"семь умов светит".
Разговор у них вышел недолгий, и все объяснение, до которого генерал
достиг с таким досадительным трудом, свертелося вкратце.
- Чем позволите служить? - начал шепотом владыка. Генерал отвечал
обстоятельно:
- Так и так, ваше преосвященство, я был случайно месяц тому назад в
такой-то церкви и слышал служение... оно шло очень дурно, и даже, смею
сказать, соблазнительно, особенно пение... даже совсем не православное. Я
думал сделать вам угодное - довести об этом до вашего сведения, и написал
вам письмо.
- Помню.
- Вы изволили отослать это письмо для чего-то к генерал-губернатору, но
ничего не изволили сказать, что вам угодно, и мы в затруднении.
- О чем?
- Насчет этого письма, оно здесь со мною. Генерал пустил палец за борт
и вынул оттуда свое письмо. Митрополит посмотрел на него и сказал:
- Позвольте!
Тот подал.
Филарет одним глазом перечитывал письмо, как будто он забыл его
содержание или только теперь хотел его усвоить, и, наконец, проговорил вслух
следующие слова из этого письма:
- "Пение совершенно не православное".
- Уверяю вас, ваше высокопреосвященство.
- А вы знаете православное пение?
- Как же, владыка.
- Запойте же мне на восьмой глас: "Господи, воззвах к тебе".
Генерал смешался.
- То есть... ваше высокопреосвященство... Это чтобы я запел.
- Ну да... на восьмой глас.
- Я петь не умею.
- Не умеете; да вы, может быть, еще и гласов не знаете?
- Да - я и гласов не знаю. Владыка поднял голову и проговорил:
- А тоже мнения свои о православии подаете! Вот вам ваше письмо и прошу
кланяться от меня генерал-губернатору.
С этим он слегка поклонился и вышел, а генерал, опять спрятав свое
историческое письмо, поехал в Москву, и притом в очень хорошем расположении
духа: так ли, не так ли, противная докука с этим письмом все-таки кончилась,
а мысль заставить его, в его блестящем мундире, петь в митрополичьей зале на
восьмой глас "Господи, воззвах к тебе, услыши мя" казалась ему до такой
степени оригинальною и смешною, что он отворачивался к окну вагона и от души
смеялся, представляя себе в уме, что бы это было, если бы эту уморительную
штуку узнали друзья, знакомые и особенно дамы? Это очень легко могло дойти
до Петербурга, а там какой-нибудь анекдотист расскажет ради чьего-нибудь
развлечения и шутя сделает тебя гороховым шутом восьмого гласа. И он не раз
говорил "спасибо" митрополиту за то, что при этом хоть никого не было.
Но, однако, как "нет тайны, которая не сделалась бы явною", то
нерушимое слово писания и здесь оправдалось. Вскоре же все в Москве могли
видеть независтную гравюрку, которая изображала следующее: стоит хиленький
старичок в колпачке, а перед ним служит на задних лапах огромнейший пудель и
держит на себя в зубах хлыст. А старец ему говорит:
"Служи (собачья кличка), но на мой двор не смей лаять. А то я заставлю
тебя визжать на восьмой голос".
Такова или сей подобна была подпись под картинкою, которая вначале
показалась многим совсем неостроумною и даже бессмысленною; а потом, когда
разведали, в чем тут соль, тогда уже немногие экземпляры картинки сделались
в большой ценности.
Когда именно, в каких городах и при каких правительственных лицах