лу это так надоело, что он говорил, будто уже "готов хоть пять
молебнов у Иверской отпеть, лишь бы отвязаться от этого письма и от всей
этой истории". И бог, который, по изъяснению Иоанна Златоустого, "не только
деяния приемлет, но и намерения целует", - внял нужде утесненного этими
событиями генерала и воздвиг владыку с одра болезни. Под вечер одного дня
дали генералу с подворья весть, что владыке лучше, а на другой день, едва
его превосходительство собрался на Самотек, как через подлежащих чинов
полиции пришло дополнительное известие, что Филарет нынче утром раненько
совсем выехал на лето за город к Сергию и затем в Новый Иерусалим.
Крепкий, непокладистый человек был генерал, но это уже и его вымотало.
Теперь хоть и не говори ни слова, а отправляйся туда же вслед за ним к
Сергию и в Новый Иерусалим. А примет ли еще он там? - это опять бог весть.
Скажут: устал с дороги, отдохнуть нужно, беспокоить не смеем; "ли говеет, к
причастию готовится; или с отцом наместником заняты... Да вообще конца нет
претекстам. И это такому-то человеку, который и сам кипит и любит, чтобы
вокруг него все кипело и прыгало!..
Черт знает, что за глупое положение, и все из-за чистейших пустяков, и
притом в правде, потому что служение он видел нехорошее, пение безобразное и
хотел обратить на это внимание, так как это у него в городе.
Генерал давно уже был не рад, что он все это поднял: крепкий и крупный
во всех своих неразборчивых поступках, он ослабел и обмелел от этой
святительской гонки, которая так не так, еще пока и до объяснения не дошла,
а уже внушала ему необходимость известной разборчивости. Даже ухарская
бодрость его подалась и спесь поспустилась до того, что он стал
панибратственно спрашивать людей малых: как они думают, что лучше -
немедленно ли ему ехать вслед за владыкой или подождать- пусть он отдохнет,
начнет служить, и тогда... прямо к обедне, да от обедни под благословение, -
подделаться на чашку чаю и объясниться.
Как мышь могла оказать великую услугу льву, так и тут случилось нечто
малопозволительное: у мелкого человека нашлось ума и сообразительности
больше, чем у крупного.
Малый советник сказал, что прямо от обедни генералу к митрополиту
являться нехорошо, раз - потому, что его высокопреосвященство в такую пору
бывает уставши, а во-вторых, что и дело-то требует свидания тихого и
переговора с глаза на глаз, "чтобы если и колкость какую выслушать, то по
крайней мере не при публике".
Это было первое упомянутие о колкости, но оно было принято без
удивления и без спора. Очевидно, все иначе и думать не хотели, что без
колкости дело обойтись не может. Вопрос мог быть только в том: какая?
- У него ведь это все применяется, - говорили советники, - что
простецу, что ученому, что духовному, а что военному человеку... Особенно
ученым строго; он вон иерея Беллюстина вызвал, посмотрел на него, да опять
пешком в Калязин прогнал.
- Господи!.. это черт знает что такое... И что за мысль попа пешком
гонять!
- А-а, он ученый, статьи пишет.
- Да хоть бы и какие угодно статьи писал, все же ведь он не скороход
или не пехотинец.
- А Голубинского еще хуже: прямо по руке ударил; он к ученым лют.
- Ну а к военным каков, а? Собеседники плечами пожали и говорят:
- Про военных не знаем; военных, пожалуй, не см
молебнов у Иверской отпеть, лишь бы отвязаться от этого письма и от всей
этой истории". И бог, который, по изъяснению Иоанна Златоустого, "не только
деяния приемлет, но и намерения целует", - внял нужде утесненного этими
событиями генерала и воздвиг владыку с одра болезни. Под вечер одного дня
дали генералу с подворья весть, что владыке лучше, а на другой день, едва
его превосходительство собрался на Самотек, как через подлежащих чинов
полиции пришло дополнительное известие, что Филарет нынче утром раненько
совсем выехал на лето за город к Сергию и затем в Новый Иерусалим.
Крепкий, непокладистый человек был генерал, но это уже и его вымотало.
Теперь хоть и не говори ни слова, а отправляйся туда же вслед за ним к
Сергию и в Новый Иерусалим. А примет ли еще он там? - это опять бог весть.
Скажут: устал с дороги, отдохнуть нужно, беспокоить не смеем; "ли говеет, к
причастию готовится; или с отцом наместником заняты... Да вообще конца нет
претекстам. И это такому-то человеку, который и сам кипит и любит, чтобы
вокруг него все кипело и прыгало!..
Черт знает, что за глупое положение, и все из-за чистейших пустяков, и
притом в правде, потому что служение он видел нехорошее, пение безобразное и
хотел обратить на это внимание, так как это у него в городе.
Генерал давно уже был не рад, что он все это поднял: крепкий и крупный
во всех своих неразборчивых поступках, он ослабел и обмелел от этой
святительской гонки, которая так не так, еще пока и до объяснения не дошла,
а уже внушала ему необходимость известной разборчивости. Даже ухарская
бодрость его подалась и спесь поспустилась до того, что он стал
панибратственно спрашивать людей малых: как они думают, что лучше -
немедленно ли ему ехать вслед за владыкой или подождать- пусть он отдохнет,
начнет служить, и тогда... прямо к обедне, да от обедни под благословение, -
подделаться на чашку чаю и объясниться.
Как мышь могла оказать великую услугу льву, так и тут случилось нечто
малопозволительное: у мелкого человека нашлось ума и сообразительности
больше, чем у крупного.
Малый советник сказал, что прямо от обедни генералу к митрополиту
являться нехорошо, раз - потому, что его высокопреосвященство в такую пору
бывает уставши, а во-вторых, что и дело-то требует свидания тихого и
переговора с глаза на глаз, "чтобы если и колкость какую выслушать, то по
крайней мере не при публике".
Это было первое упомянутие о колкости, но оно было принято без
удивления и без спора. Очевидно, все иначе и думать не хотели, что без
колкости дело обойтись не может. Вопрос мог быть только в том: какая?
- У него ведь это все применяется, - говорили советники, - что
простецу, что ученому, что духовному, а что военному человеку... Особенно
ученым строго; он вон иерея Беллюстина вызвал, посмотрел на него, да опять
пешком в Калязин прогнал.
- Господи!.. это черт знает что такое... И что за мысль попа пешком
гонять!
- А-а, он ученый, статьи пишет.
- Да хоть бы и какие угодно статьи писал, все же ведь он не скороход
или не пехотинец.
- А Голубинского еще хуже: прямо по руке ударил; он к ученым лют.
- Ну а к военным каков, а? Собеседники плечами пожали и говорят:
- Про военных не знаем; военных, пожалуй, не см