ием
блюдется до такой степени чинно и бесспорно, что когда с упразднением
"выволочки" и "изутия" вышел в обычай более сообразный с мягкостью века
"выгон на ять - голубей гонять", то чины не обманулись, и это мероприятие
ими прямо было отнесено к самой тяжкой категории, то есть к "взъефантулке".
Владыка, однако, не мог же иметь такого влияния, чтобы "сверзнуть" генерала
или сделать ему другую какую-нибудь неприятность, а он просто его не более
как "вздрючит", но, конечно, в лучшем виде.
Посол возвратился на другие сутки. Ему довелось переночевать у Сергия,
но зато он привез ясный ответ на словах, что его высокопреосвященство может
принять генерала.
- Когда же?
- Когда угодно.
- Я поеду завтра. Так и решено было ехать завтра. Генерала проводили, и
когда поезд отъехал, то, смеясь в кулак, проговорили:
- Напрасно ты, брат, перемены белья с собой не захватил.
Между тем, ко всеобщему удивлению, генерал возвратился в Москву раньше
вечера и был очень жив, скор и весел. Он тотчас же поспешил успокоить
генерал-губернатора, что они с митрополитом объяснились, и дело это теперь
кончено.
- Я доказал ему, что я прав, и он согласился и просил вам кланяться.
Тот был доволен, но подчиненные, которым никак не хотелось такого
окончания, не верили, чтобы дело обошлось без вздрючки. Краткое сказание: "я
доказал ему, что я прав, и он согласился", малодушным людям казалось как-то
неподходящим. Выходило это как-то очень уж кратко и не имело на себе, так
сказать, никакого облика живой правды. Как он это доказывал, что поп дурно
служил и дьячки нехорошо пели? Разве попа и дьячков туда тоже выписывали?
Нет, этого не было и не могло быть, во-первых, потому, что это дало бы делу
такое положение, что митрополит все-таки придал какое-нибудь значение письму
генерала, а во-вторых, этого не могло быть просто потому, что владыка не
знал, когда прискачет к нему генерал с своим объяснением. Не мог же он
содержать при себе упомянутого попа и дьячков, про всякий случай, по вся
дни. Да и все это было бы совсем не по-филаретовски. Нет, молодшие люди
имели крепкое подозрение, что генерал митрополиту ничего не доказывал,
потому что ему еще никто никогда не доказал ничего такого, что он сам не
хотел считать доказанным, а просто генерал вытерпел у него неприятную
минуту, но как ею кончается вся эта долгая возня, то он и рад, и опять
прыгает и носится. А доказать митрополиту нельзя, - нельзя потому, что он
такие дарования и способы имеет - сразу самого доказательством человека
взять и отсадить от его доказательств. И отсадить в самый дальний угол, где
тот даже и сам себя не сразу узнает.
И вот эти-то приемы его очень интересны, как он это выведет так, что
прав - неправ, а сказать нечего. И все это непременно было с генералом, но
как же это было? как владыка его вздрючил и как тот извивался? Это положили
узнать. А взялся за это некто близкий по своим связям с какою-то
"профессориею", а та профессория знала еще кого-то, через которого доходили
прямо до самого близкого человека. И когда весь этот порядок был ловко и
ухищренно пройден, то результат превзошел все ожидания.
Вот верное сказание о том, как объяснялся генерал с митрополитом.
Владыка, зазвав гостя в отдаленные Палестины, был внимателен к его
приезду и не заставил его ожидать. Пожаловал генерал,
блюдется до такой степени чинно и бесспорно, что когда с упразднением
"выволочки" и "изутия" вышел в обычай более сообразный с мягкостью века
"выгон на ять - голубей гонять", то чины не обманулись, и это мероприятие
ими прямо было отнесено к самой тяжкой категории, то есть к "взъефантулке".
Владыка, однако, не мог же иметь такого влияния, чтобы "сверзнуть" генерала
или сделать ему другую какую-нибудь неприятность, а он просто его не более
как "вздрючит", но, конечно, в лучшем виде.
Посол возвратился на другие сутки. Ему довелось переночевать у Сергия,
но зато он привез ясный ответ на словах, что его высокопреосвященство может
принять генерала.
- Когда же?
- Когда угодно.
- Я поеду завтра. Так и решено было ехать завтра. Генерала проводили, и
когда поезд отъехал, то, смеясь в кулак, проговорили:
- Напрасно ты, брат, перемены белья с собой не захватил.
Между тем, ко всеобщему удивлению, генерал возвратился в Москву раньше
вечера и был очень жив, скор и весел. Он тотчас же поспешил успокоить
генерал-губернатора, что они с митрополитом объяснились, и дело это теперь
кончено.
- Я доказал ему, что я прав, и он согласился и просил вам кланяться.
Тот был доволен, но подчиненные, которым никак не хотелось такого
окончания, не верили, чтобы дело обошлось без вздрючки. Краткое сказание: "я
доказал ему, что я прав, и он согласился", малодушным людям казалось как-то
неподходящим. Выходило это как-то очень уж кратко и не имело на себе, так
сказать, никакого облика живой правды. Как он это доказывал, что поп дурно
служил и дьячки нехорошо пели? Разве попа и дьячков туда тоже выписывали?
Нет, этого не было и не могло быть, во-первых, потому, что это дало бы делу
такое положение, что митрополит все-таки придал какое-нибудь значение письму
генерала, а во-вторых, этого не могло быть просто потому, что владыка не
знал, когда прискачет к нему генерал с своим объяснением. Не мог же он
содержать при себе упомянутого попа и дьячков, про всякий случай, по вся
дни. Да и все это было бы совсем не по-филаретовски. Нет, молодшие люди
имели крепкое подозрение, что генерал митрополиту ничего не доказывал,
потому что ему еще никто никогда не доказал ничего такого, что он сам не
хотел считать доказанным, а просто генерал вытерпел у него неприятную
минуту, но как ею кончается вся эта долгая возня, то он и рад, и опять
прыгает и носится. А доказать митрополиту нельзя, - нельзя потому, что он
такие дарования и способы имеет - сразу самого доказательством человека
взять и отсадить от его доказательств. И отсадить в самый дальний угол, где
тот даже и сам себя не сразу узнает.
И вот эти-то приемы его очень интересны, как он это выведет так, что
прав - неправ, а сказать нечего. И все это непременно было с генералом, но
как же это было? как владыка его вздрючил и как тот извивался? Это положили
узнать. А взялся за это некто близкий по своим связям с какою-то
"профессориею", а та профессория знала еще кого-то, через которого доходили
прямо до самого близкого человека. И когда весь этот порядок был ловко и
ухищренно пройден, то результат превзошел все ожидания.
Вот верное сказание о том, как объяснялся генерал с митрополитом.
Владыка, зазвав гостя в отдаленные Палестины, был внимателен к его
приезду и не заставил его ожидать. Пожаловал генерал,