е сделки, а требовал
наличность, то ввиду всего этого Т. послал жене распоряжение немедленно
запродать все свое имение приценившемуся к нему богачу M-ву, а деньги
доставить как можно скорее в Петербург для вручения их дорогому благодетелю.
Молодая дама, конечно, не прочь была исполнить требование мужа, но, по
свойственной большинству дам бережливости, не могла расстаться с своим
добром, по крайней мере хоть не оплакав его. Ей хотелось спасти свой брак,
но нестерпимо жаль было сразу лишиться - "до полуцарства".
И вот, по непростительному, но опять весьма свойственному некоторым
дамам радикализму, расстроенной молодой женщине вдруг стало представляться,
что вся эта игра не стоит такой дорогой свечки.
"Бросить все, да и конец сразу со всеми дьячками и попами и теми, кто
еще их повыше", - вот что внезапно пришло ей в ее расчетливую головку.
Она с большим трудом удержалась отписать в этом тоне мужу и еще с
большим усилием заставила себя ехать в г. О. с тем, чтобы начать там
переговоры о желании продать родовое имение, которое злополучные супруги
надеялись передать детям.
В горе, почти близком к отчаянию, прибыла Т-ва в О. и послала человека
за некиим "Воробьем", мещанином, исполнявшим тогда в этом городе всякие
маклерские комиссии, но посол не застал знаменитого "Воробья" дома;
огорченная же дама, чтобы не сидеть одной вечер с своим горем, вздумала
проехать к кому-нибудь из своих посоветоваться. Но дело было летом, когда
О., представлявший тогда, по выражению близко знавшего его романиста,
"дворянское гнездо", был пуст: вся его родовая знать жила в эту пору в своих
маетностях, и советоваться было не с кем, с местными же деловиками дама не
хотела говорить, да и не видала в том никакой для себя пользы.
В таком положении, грустная и одинокая, не видя ни в ком из людей
помощи и защиты, она вспомнила о самом последнем помощнике, призываемом как
бы из-за штата, - она вспомнила о боге. Мысль отдать праздный и тяготящий
своею пустотою час молитве показалась ей такою утешительною и счастливою,
что она немедленно же привела ее в исполнение.
Случай благоприятствовал молитвенному настроению огорченной дамы: в то
самое время, как она пожелала обратиться к "последнему защитнику", в церквах
ударили ко всенощной, и люди потянулись к храмам. В это время в О. была
"болезнь на людях", и все население города было настроено построже, почутче
и побогобоязнее. Т-ва вспомнила об уютном уголке в домовой церкви преосвящ.
Поликарпа и немедленно же отправилась туда "выплакаться: не просветит ли
бог, что ей сделать?"
Таковы, по ее собственным словам, были ее мысли, которым она намерена
была просить услышанкя.
Вздумано и сделано: Т-ва приехала в монастырь и застала домовую церковь
довольно отдаленного архиерейского дома почти совсем пустою. Всенощную
служил простой иеромонах, а архиерея не было видно: как после оказалось, он
стоял у себя в комнате, из которой, по довольно общему архиерейским домам
обычаю, было проделано в церковь окно, занавешенное голубою марлею.
Т-ва стала на колени в уголке, за левым клиросом, и молилась жарко,
сама не помня откуда взяв для своей молитвы слова:
"Боже! по суду любящих имя твое, спаси нас!"
Иного она ничего не могла ни собрать в своем уме, ни сложить на устах
и, как ветхозаветная Анна, только плакала и шепта
наличность, то ввиду всего этого Т. послал жене распоряжение немедленно
запродать все свое имение приценившемуся к нему богачу M-ву, а деньги
доставить как можно скорее в Петербург для вручения их дорогому благодетелю.
Молодая дама, конечно, не прочь была исполнить требование мужа, но, по
свойственной большинству дам бережливости, не могла расстаться с своим
добром, по крайней мере хоть не оплакав его. Ей хотелось спасти свой брак,
но нестерпимо жаль было сразу лишиться - "до полуцарства".
И вот, по непростительному, но опять весьма свойственному некоторым
дамам радикализму, расстроенной молодой женщине вдруг стало представляться,
что вся эта игра не стоит такой дорогой свечки.
"Бросить все, да и конец сразу со всеми дьячками и попами и теми, кто
еще их повыше", - вот что внезапно пришло ей в ее расчетливую головку.
Она с большим трудом удержалась отписать в этом тоне мужу и еще с
большим усилием заставила себя ехать в г. О. с тем, чтобы начать там
переговоры о желании продать родовое имение, которое злополучные супруги
надеялись передать детям.
В горе, почти близком к отчаянию, прибыла Т-ва в О. и послала человека
за некиим "Воробьем", мещанином, исполнявшим тогда в этом городе всякие
маклерские комиссии, но посол не застал знаменитого "Воробья" дома;
огорченная же дама, чтобы не сидеть одной вечер с своим горем, вздумала
проехать к кому-нибудь из своих посоветоваться. Но дело было летом, когда
О., представлявший тогда, по выражению близко знавшего его романиста,
"дворянское гнездо", был пуст: вся его родовая знать жила в эту пору в своих
маетностях, и советоваться было не с кем, с местными же деловиками дама не
хотела говорить, да и не видала в том никакой для себя пользы.
В таком положении, грустная и одинокая, не видя ни в ком из людей
помощи и защиты, она вспомнила о самом последнем помощнике, призываемом как
бы из-за штата, - она вспомнила о боге. Мысль отдать праздный и тяготящий
своею пустотою час молитве показалась ей такою утешительною и счастливою,
что она немедленно же привела ее в исполнение.
Случай благоприятствовал молитвенному настроению огорченной дамы: в то
самое время, как она пожелала обратиться к "последнему защитнику", в церквах
ударили ко всенощной, и люди потянулись к храмам. В это время в О. была
"болезнь на людях", и все население города было настроено построже, почутче
и побогобоязнее. Т-ва вспомнила об уютном уголке в домовой церкви преосвящ.
Поликарпа и немедленно же отправилась туда "выплакаться: не просветит ли
бог, что ей сделать?"
Таковы, по ее собственным словам, были ее мысли, которым она намерена
была просить услышанкя.
Вздумано и сделано: Т-ва приехала в монастырь и застала домовую церковь
довольно отдаленного архиерейского дома почти совсем пустою. Всенощную
служил простой иеромонах, а архиерея не было видно: как после оказалось, он
стоял у себя в комнате, из которой, по довольно общему архиерейским домам
обычаю, было проделано в церковь окно, занавешенное голубою марлею.
Т-ва стала на колени в уголке, за левым клиросом, и молилась жарко,
сама не помня откуда взяв для своей молитвы слова:
"Боже! по суду любящих имя твое, спаси нас!"
Иного она ничего не могла ни собрать в своем уме, ни сложить на устах
и, как ветхозаветная Анна, только плакала и шепта